Воронья дорога - Иэн Бэнкс

– Фиона! – выкрикнул Фергюс, и его пальцы побелели на баранке.– Я тебя умоляю! Какое дерьмо, кто тебя тыкал носом? Мы с Джулией просто друзья! Я пальцем до нее не дотрагивался.

– А тебе и не надо дотрагиваться, она сама до тебя дотрагивается,– тихо проговорила Фиона, глядя не на Фергюса, а на темный лох. По ту сторону тлело несколько огоньков, и вдали, в двух темных милях, на Оттер-Ферри-роуд, проносились огни автомобилей. И тут же меркли, исчезали.

Машина проскочила очередную деревеньку, и снова дорогу обступили деревья. Фиона по-прежнему глядела вперед, на темный лес, рассекаемый вертикальной чертой света.

Проклятье! Даже тут от него не спрятаться. Она видела кривое отражение в лобовом стекле: темный фон, лицо подсвечено лампочками приборной панели.

И тут она подумала: «Боже мой, и с чего это мне взбрело в голову, что я его любила? И почему я так долго была с ним, когда поняла, что от любви, если и была любовь, не осталось ни шиша?»

Да, конечно, можно ответить: из-за детей. Так-то оно так, но… Как это страшно, когда слово «развод» перестает быть просто словом – из сплетен, из жалоб подруг, из газетных статей, из судебных телерепортажей – и становится твоим словом. Входит в твою жизнь/

О подобных вещах не думаешь, когда ты молода, когда ты влюблена… или тебе кажется, что влюблена, и будущее окрашено только розовыми тонами. Это у других могут быть проблемы, у тебя же – никогда. Нетрудно представить, как ты помогаешь другим в беде, говоришь добрые, успокаивающие слова, когда им это требуется. Но тебе не вообразить, как ты сама отчаянно нуждаешься в добрых, успокаивающих словах,– тебе слишком стыдно, слишком ты горда, чтобы это вообразить. Не представить, что ты сама нуждаешься в помощи, даже когда ты говоришь подругам: в жизни всякое может случиться, и если у тебя проблемы, не надо держать их в себе…

Ты остаешься с ним —ради детей. И ради взрослых, подумала она. Ради внешнего благополучия. Господи боже! Она-то считала, что сама выше всего этого. Она умная, свободная и волевая; она верила, что проложит свою дорогу в жизни, как это сделал каждый из ее братьев. Фиона стала феминисткой еще до того, как это вошло в моду. Времени на эту возню с «сестрами» не хватало, но зато она была уверена, что не уступит любому мужчине, и доказывала это… И на первых порах казалось, что брак с Фергюсом в план строительства судьбы вписывается отлично. И Лондон – прекрасный город… но в Лондоне она не блистала так, как здесь, и чувствовала: блистать никогда не будет. К тому же у нее так и не появилась привязанность к столице, не появились и друзья, по которым бы она скучала, и вообще достойных покорения вершин хватало и на родине. И она решила триумфально вернуться домой, чтобы выйти замуж за богатого помещика.

Но в действительности все оказалось не так, как она себе навоображала. Фиона мечтала очутиться в центре всеобщего внимания, в центре галланахских событий, но в роду Макхоунов случалось столько всего интересного, что Фиона не могла не очутиться на периферии происходящего. Да и история Эрвиллов наводила на мысль, что Фиона – даже не побег, а пустяковый листок на фамильном древе, что бы там ни говорил Фергюс об ответственности, долге и обязанностях перед следующим поколением.

Мало-помалу развеялись все ее грезы. И теперь ей казалось, что ничего и не было, кроме мечты о том, чтобы иметь мечты. Кроме одной цели – иметь цели. Неисполнимая мечта, недостижимая цель. Сначала – Фергюс, потом – близняшки, потом – собственная роль Фионы в общественной жизни города. Маленькая роль, но она отнимала время. Провинциальные проблемы среднего класса, вращение в кругах посерьезнее, среди влиятельных и богатых людей, с которыми считаются и в Англии, и за Ла-Маншем, и в Штатах, – все это не только время отнимало, но и энергию Фионы, и волю, и ей уже было не до устройства собственной жизни.

«И вот я замужем за человеком, чьи прикосновения мне отвратительны,– подумала она.– За человеком, который и сам вроде не хочет ко мне притрагиваться».

Она посмотрела на темное, искаженное стеклом отражение Фергюса, затем попыталась вглядеться в собственное отражение.

«Наверное, его так же от меня тошнит, как меня – от него… Неужели я так плохо выгляжу? Несколько седых волосков, но их и не заметишь. Размер все еще двенадцатый, я ношу тугие джинсы и неплохо в них выгляжу. И вообще слежу за собой. Что же не так ? Чем я провинилась ? Почему он половину ночей проводит с пьяной бесстыдной шлюхой?»

Боже, а ведь я сама лучшую ночь за последние пять лет провела с Лахи Уоттом. Я была зла на Фергюса, и к тому же Лахи застал меня врасплох. Как он со всей пролетарской прямотой запустил руку в мои волосы, когда мы стояли в большом зале и глядели на этот жуткий витраж, и заставил меня повернуться к нему, и притянул к себе, и засунул язык мне в рот, прежде чем я поняла, что происходит, и было все это как-то ужасно по-детски… Но ведь я – господи боже! – почувствовала себя желанной».

Фиона покачала головой: лучше не думать об этом, что было, то прошло. Лахи приезжал через год и звонил, но она сказала, что встретиться не сможет, и положила трубку.

«Все, проехали…»

Она снова посмотрела на отражение Фергюса. Он крутил баранку. Машина углублялась в лес. Деревья обочь дороги слились в сплошную мглу.

«Я могу его бросить,– подумала она,– могу развестись в любой момент. Но рядом живет мать, и друзей кругом полно – слишком многие полезут в мои дела, пытаясь отговаривать, мирить… Впрочем, можно и просто плюнуть на них. Начать жизнь с чистого листа. Увезти девчонок в Америку или в Канаду. Или махнуть в богемный Лондон, а то и в Париж и там пожить в свое удовольствие…

А можно и остаться. И я, наверное, останусь. Как-нибудь выкручусь. Буду воспитывать дочек, позабочусь о том, чтобы они благополучно прошли трудный возраст, помогу им проложить собственные дороги в жизни, чтобы не стали такими, как я…»

Она смотрела вперед, на серую полосу дороги, бесконечно бегущую навстречу машине. Автомобиль выехал из леса, миновал дома и несколько фонарей. Вдруг его слегка подбросило. Фергюс повернулся к жене, улыбнулся. Она не решила, следует ли улыбнуться в ответ. Поди угадай, что означает выражение его лица и какие мысли бродят в его голове…

Машина пошла враскачку, ее снова тряхнуло. Фиона, глядя вперед, вцепилась в сиденье. Взревел двигатель. Она посмотрела на Ферга, увидела слезы у него на глазах.

– Ферг?

Автомобиль чуть занесло, но он тут же выровнялся. Фиона снова посмотрела вперед, увидела деревья и угол здания. Обеими руками схватилась за «торпеду».

– Ферг!—закричала она.—Осторож…

Глава 13

Когда умерла тетя Фиона, мне было одиннадцать. Помню, я был и рассержен, и обижен, что меня сочли слишком юным и не пустили на похороны. Ведь это был шанс показать, каким я стал взрослым, и, кроме того, в кино и по телику похороны выглядели так романтично и драматично, так интригующе-торжественно-мрачны были люди в черном: губы поджаты, кое у кого слезы на глазах; и эти сочувственные объятья, и приглушенные голоса. Имярек был хорошим человеком и все такое. Но помимо причин для огорчения была и причина радоваться простому факту: она умерла, а я жив.

Как хоронили тетю Фиону, я не видел, но видел в больнице дядю Фергюса. Я тоже там лежал, у меня вырезали аппендицит. И я пошел в его палату – выразить соболезнования.

У него была сломана рука, треснуло несколько ребер, все лицо в синяках и ссадинах – Чингачгук в боевой раскраске отдыхает после битвы с ирокезами. Я в жизни ничего подобного не видал.

Тут и сказать-то было особо нечего, и я не помню, что говорил. Он все твердил, что не может ничего вспомнить – как проехали Лохгайр, так и память стерло начисто. И ему совершенно невдомек, почему Фиона не пристегнулась. Он-то думал, что пристегнулась, но, говорят, не было этого. Как же она так?!

Он заплакал.

Я сидел на огромной обшарпанной глыбе железобетона. Нога на ногу, руки сложены на груди. Смотрел, как волны внизу набегают на песок, и слушал уханье и завывание вмурованных в бетон чугунных труб и люков.

Был третий день после смерти моего отца. Только что солнце кануло за Норт-Джурой, оставило небо в сияющих кудрях облаков. Небо – сплошь густая синева, облака – широкая гамма красок, от золота до пурпура. Ветер, все еще теплый, налетал с юго-запада; он имел резкий привкус соли. Атлантические волны разбивались о скалы с тучей пенных брызг – отсюда и привкус. Но, кажется (особенно если поднапрячь воображение), был и запах травы – с лугов далекой Ирландии, а может, с холмов Уэльса принес его круговорот воздушных масс.