Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Немцами получалось притвориться плохо, да и рок-концерт мне был как-то не по годам. Я утешал себя лживой мыслью, что венгерские девушки некрасивы лицами, что они носаты и снабжены большой нижней челюстью. Видимо… Нет, не видимо. Многие из них упитаны, в отчаянии врал себе я.

Можно было бы туда идти, если чалить хромированный мотоцикл у входа и всюду сновать в стальном немецком шлеме — это был бы лучший образец немца и съёмщика.

Но ту всё было не в тон, и не к месту.

И я побрёл прочь. Рок-концерт у Политехнического института затухал — не видный, а слышный. Только несколько фонарей перемигивались там, вдалеке.

Я выбрался из метро, и пошёл домой, мимо дома, в котором когда-то жил Казанова.

Хотелось идти длинной дорогой, вокруг церкви, и я свернул в подъезд-дворик, в котором даже был фонтан, и бесконечно капало и капало по его стволу. Тут же погас свет, потому что во всех подъездах Европы свет горит ровно три минуты. Очень было страшно там, в проходном дворе.

Но я прошёл насквозь и начал подниматься по лесенке.

Из чёрного провала двери навстречу мне вышла девушка — вернее мы столкнулись нос к носу, и она выронила мешок с мусором. Он немедленно прорвался, осыпая нас едкой требухой пылесоса.

Я сразу вспомнил одну мою знакомую, что жила в старом голландском доме и ей нужно было в очередь убирать лестницу в подъезде. Она вымыла всю лестницу, а потом решила вынести золу из своей индивидуальной печки. Все печки в этом доме были индивидуальными угольными печками.

И вот, она начала спускаться вниз по этой вымытой лестнице со своего пятого этажа, зажав в руке пакет с золой. Но пакет был пластиковым, а в золе ещё остались угольки. И лестница вдруг наполнилась пеплом. Солнце из узких окошек делило подъезд на полосы. Лучи упирались в стены. Она зачарованно смотрела на серый воздух подъезда и потом сказала, что более красивого зрелища не видела никогда.

Эта картина повторилась — и в свете фонаря сейчас оседало облако пыли.

Мы ещё не начали разводить руками, извиняться наперебой — но я знал, что произойдёт дальше. Я главное, знал всё о ней. Так бывает, когда десять секунд наблюдаешь на Vaci за кем-то — очень красивая девушка с каштановыми волосами. Ухоженная, улыбающаяся чему-то своему — и вот она вынимает карту города, смотрит в неё, водя по улицам пальцем, и понимаешь, что она — не мадьярка.

Кёльн, философский факультет, приехала на неделю, нет язык не выучить, но родной здесь в ходу, нет, не здесь, тут, ещё немного, ты знаешь, я курю, ну, вы-то все курите, смотри не прожги Kopfkissen, дед был здесь… И что-то щелкает, и ты ясно представляешь, как молодой парень вместе со своим батальоном фридентальцев бежит вверх по дороге к замку, в котором, как горошина в стручке, бьётся в истерике регент. Человек со шрамами, чихая и кашляя, отдает приказания и валятся носом в брусчатку дохлые и живые гвардейцы.

Вот диктатор закатан в ковёр — по старой турецкой традиции, естественной на берегах Дуная (на родственников регента ковров не хватает), и они летят в Берлин.

В это время мой старик только подкатывал к Тисе на своём танке и латунь для его будапештской медли ещё была бесформенным куском. Но это была тема запретная не для разговоров, а даже для мыслей — слишком много русских бродило в девяностые по Европе, тыкая чужим прошлым, прошлым своих стариков, приглашая изумиться аборигена.

И я знал наперёд, чем это кончается — вежливым недоумением у тех, что попроще, раздражением у интеллектуала. Поэтому эти сравнения я вырезал беспощадно — как глазки из картошки.

Так и здесь — я знал всё, что будет наперёд — на полгода вперёд, впрок, как боевое задание, как прогноз погоды, как приговор и прочую данность. Завтраки на балконе, свирепая драка двух сонных тел за одеяло, бессмысленные поездки в Сантандре, и визг качелей среди заброшенного сада. И кто-то окликает меня из-за ограды сербской церкви рядом с сербским культурным центром — это след сербской колонии, поселения сербов, бежавших от турок…

А пока время длилось, пыль висела в воздухе, по улице несло какой-то дрянью — как во всех старых городах Европы с дурно работающей канализацией.

Извините, если кого обидел.

01 марта 2006

История про ностальгию (V)

Да, чтобы не забыть.

6 рублей 53 копейки — за говно.

Извините, если кого обидел.

01 марта 2006

История про ностальгию (VI)

Ветер рвал волосы — тогда ещё у меня были волосы. Я задирал голову и смотрел на гигантскую женщину, сушившую на ветру лавровую ветвь. Не так у этой женщины отобрали русского пришлого мужика и сбили с постамента золочёные буквы, образовавшие фамилии советских солдат. И теперь она стояла одинокая, но гордая.

На самом деле скульптура была сочинена в память о погибшем сыне Хорти, который был лётчиком, и должна была держать в руках не ветку, а пропеллер. Ну да Бог с ней, с одиночеством и золотыми буквами, из которых всё равно не сложишь слово «вечность».

У Филлипса в «Праге» довольно много повторов, не нужных и мучительных объяснений. Ностальгия ведь — что супружеская измена. Когда тебя застукали, бессмысленно и унизительно повторять фразы, что затвержены из кинематографа «Это совсем не то, что ты думаешь», «мне так жаль», и прочий словесный мусор.

Говорили, что в какой-то момент Хемингуэю какие-то критики присудили премию за лучшее описание женщины. Это было как раз в том романе, с которым потом сравнивали «Прагу».

Хемингуэй не вёл отсчёт подробностям, он швырнул в лицо читателю метафору — да и дело с концом.

Вот тебе рифма, ты ждал.

Это место в классическом романе я могу обнаружить: «Она стояла у стойки, держа стакан в руке, и я видел, что Роберт Кон смотрит на нее. Так, вероятно, смотрел его соотечественник, когда увидел землю обетованную. Кон, разумеется, был много моложе. Но взгляд его выражал то же нетерпеливое, требовательное ожидание.

Брет — в закрытом джемпере, суконной юбке, остриженная под мальчишку, — была необыкновенно хороша. С этого все и началось. Округлостью линий она напоминала корпус гоночной яхты, и шерстяной джемпер не скрывал ни одного изгиба».

Правдивых свидетельств о заочном соревновании писателей я не знаю.

Ностальгия — куда боле жёсткое чувство, чем любовь.