Судьбы передвижников - Елизавета Э. Газарова

никаких оправданий в виде внешних мешающих факторов не принимал, наставляя: «Объяснить-то всё можно, а ты вот пойди да победи». Куинджи воспитал многих талантливых живописцев, и среди них – Николай Рерих, Константин Богаевский, Аркадий Рылов.

Архип Куинджи. Около 1900 г.

Пернатые пациенты (Архип Иванович Куинджи на крыше своего дома). Карикатура П. Е. Щербова. 1900 г.

Академические классы Шишкина и Куинджи находились рядом, но преподавательские методы мастеров кардинально отличались. Иван Иванович предложил объединить мастерские, разделив при этом с приятелем педагогические задачи. Сам он брался обучать рисунку, Архипу Ивановичу отводилась роль преподавателя колорита. Куинджи такой проект категорически не одобрил, что очень не понравилось Шишкину. Частые громкие ссоры друзей сменялись непродолжительным перемирием. Как-то, после очередного столкновения, Архип Иванович явился к Шишкину домой. За закрытыми дверями кабинета хозяина произошло эмоциональное объяснение друзей, после чего Иван Иванович вышел, растерянно бормоча: «Помирились, ну его совсем…Что уж тут».

Социальное напряжение конца столетия часто приводило к студенческим волнениям. Вот и в день похорон Александра III учащихся возмутило, что их не пустили на занятия, так как мимо здания академии двигалась траурная процессия. Общение с преподавателями не успокоило молодёжь, и тогда в студенческий ропот ворвался спокойный бас Куинджи: «Мы пришли в Академию ради вас. Наше первое и главное желание – познакомиться и сойтись с вами духовно. Ведь мы всё бросили, чтобы служить, поучать, вести и удовлетворять вас. Но ведь и нам надо дать свободу действий. <…> Дайте нам время оглядеться, познакомиться с механизмом Академии, освоиться здесь…» Разговор на равных подействовал отрезвляюще, и поведение студентов вернулось в мирное русло.

А вот инцидент, произошедший в стенах Академии художеств в феврале 1897 года, имел для мастерской Куинджи фатальные последствия. События развивались стремительно, а всё началось с того, что один из студентов не раскланялся при встрече с ректором. Удалённый из канцелярии, где произошла эта непочтительная выходка, импульсивный и нервный студент вбежал в класс и, сгущая краски, расписал соученикам пережитое им унижение. Взбудораженная молодёжь стала требовать, чтобы ректор принёс извинения оскорблённому студенту, грозя, в случае отказа, забастовкой. Как и следовало ожидать, ректор ученическому ультиматуму не только не подчинился, но пригрозил наведением порядка силами полиции. Опасаясь, что инцидент грозит академии временным закрытием, Куинджи просил непокорных студентов успокоиться и разойтись. Общаясь с молодёжью, Архип Иванович был так взволнован, что у него дрожали губы, а на глаза навернулись слёзы.

Куинджи вообще не приветствовал забастовки вне зависимости от их побудительных мотивов. Политика в его представлениях мешала главному, ради чего существовала академия. Художник недоумевал: «Зачем эт-то? Эт-того я не понимаю… Эт-то совсем не касается искусства». Увы, призыв к благоразумию не был услышан. Лидеры акции неповиновения стояли на своём. Не явившиеся на занятия студенты были отчислены, и тут Архип Иванович, не сдерживаясь, эмоционально излил словесные потоки своего несогласия с действиями академической администрации. Объявленный «вожаком ученического движения», педагогом, не выбирающим «средств для своей популярности», Куинджи получил распоряжение в 24 часа подать в отставку. Но подлинные причины отстранения Куинджи от Академии художеств заключались в его слишком прямом и независимом характере. Архип Иванович настаивал на преобразованиях, не входивших в планы администрации, и, по словам передвижника Николая Дмитриевича Кузнецова, тоже получившего в академии профессорство и мастерскую, «…своим давлением и чрезмерным старанием сделать Толстого полезным для Академии вызвал в нём протест. И тот только искал случая, чтобы свергнуть куинджевское иго…»

И хотя столичную художественную общественность уход Архипа Ивановича из Академии художеств огорчил, самую преданную поддержку художник нашёл в лице учеников, и не только своих. Он получил коллективное студенческое послание, заверявшее мэтра в безграничном к нему уважении. Архип Иванович пресёк призыв некоторых молодых горячих голов покинуть академию вслед за любимым педагогом, призвав к достойному завершению учёбы.

Класс Куинджи был передан Александру Александровичу Киселёву, но, по словам Аркадия Рылова: «После Куинджи у Киселёва нечему было учиться». Архип Иванович продолжал следить за занятиями подопечных вплоть до защиты ими дипломных работ. Среди всех выпускников того года они продемонстрировали лучший уровень подготовки, чем очень порадовали своего учителя. А когда возник вопрос – кто из них будет отправлен за казённый счёт за границу, Архип Иванович поступил неожиданно и очень красиво. Пригласив подопечных в роскошный ресторан, объявил, что все они достойны увидеть Европу и что он, Куинджи, берётся этому посодействовать.

Архип Иванович сдержал слово и в конце апреля 1898 года в компании тринадцати учеников отправился за границу, оплатив коллективное путешествие из своего кармана. Поездка эта сохранилась в памяти куинджевских воспитанников как одно из самых ярких жизненных впечатлений.

Годом ранее Куинджи продал свои петербургские дома. Они не приносили ожидаемого дохода ещё и потому, что по доброте душевной художник не выгонял на улицу многих неплатёжеспособных постояльцев. А когда цены на недвижимость взлетели, Архип Иванович предпочёл от домов избавиться, выручив за них грандиозную сумму – 385 тысяч рублей. Можно представить, с какой болью в сердце живописец простился со своим садом на крыше.

И без того не бедствующий Куинджи в одночасье превратился в очень богатого человека, но внушительный капитал ничего не изменил в непритязательности художника. Не понимая стремлений к внешним проявлениям «красивой» жизни, Архип Иванович, как и прежде, ездил с беднотой в вагонах третьего класса, останавливался в дешёвых гостиницах. Однажды некий молодой художник захотел одолжить у Куинджи некоторую сумму, и мэтр предположил, что тому не хватает денег на самое для живописца необходимое – холст и краски. Когда же выяснилось, что просителю нечем заплатить прислуге, Куинджи раздражённо поинтересовался: зачем же держать прислугу, если для этого нет соответствующих финансовых возможностей? Последовавший ответ возмутил Архипа Ивановича до крайности: «А что я, сукин сын, что ли, что должен без прислуги жить?»

Сразу после продажи недвижимости чета Куинджи поселилась в академической квартире, а затем переехала в дом, где жил и умер Крамской. Квартира на четвёртом этаже состояла из гостиной, спальни и расположенной между ними маленькой «курительной» комнаты. Супруги обедали на кухне, рядом с которой взбегала в просторную мастерскую деревянная лестница. Прошло немного времени, и местные птицы тоже признали в Куинджи своего щедрого благодетеля.

В один год умерли Шишкин, Ярошенко, Павел Третьяков, что, конечно, не могло не стать для Куинджи серьёзным поводом для осмысления пройденного пути, оценки перспектив. Художник не слишком был в этом смысле оптимистичен. К результатам преобразования академии, в котором Куинджи принял самое непосредственное участие и с которым связывалось столько надежд, Архип Иванович отнёсся скептически, считая, что «новая Академия стала хуже старой