Гамбит - Татьяна Богатырева

– Ты собиралась играть.

Лиля пожала плечами. Отстегнула ремень, вышла и побежала к антикварному – вроде опоздать не должна, хорошо. А что Ильяс мрачен – бывает, испортили настроение, в такие моменты лучше всего побыть одному. Да и ей видеть его не хотелось. Там, в ресторанчике, в какой-то момент показалось, что несчастного работодателя сейчас отправят до двери ударом в челюсть. И за что? Ну подошел не вовремя, бывает. Разве это повод? Так неприятно тогда стало – до кислой гнусности в горле.

Прибежала-то она вовремя, Сенька еще только расчехлял гитару, а Тыква задумчиво стучал по барабану в одному ему понятном ритме. Кольцо, естественно, тут же заметили, но сразу расспрашивать не стали, сразу – надо работать. Вот потом, после работы…

– Отыграем, зайдем в «Шоколадку»! – объявила Настасья.

Сенька в знак согласия извлек из гитары немыслимый аккорд и хитро посмотрел на Лилю.

В «Шоколадку» пошли, отыграв два часа и заработав на полноценный ужин. Без шампанского, зато с густым горячим шоколадом и ведром сливок сверху. Тыква и Сенька за шоколадом бурчали о своем, мужском. Только на минутку прервались, спросили у Лили – ты это не замуж? Точно нет? Убедившись, что точно, успокоились, утащили салфетку, изобразили кривой нотный стан и опять зашушукались. Настасья потребовала снять кольцо, рассмотрела со всех сторон, даже шпинель на просвет, вернула и вздохнула:

– Значит, не замуж?

Лиля сморщила нос и помотала головой. Нацепила на вилку креветку и лист рукколы.

– Он не зовет или ты дуришь? – спросила Настасья, прицеливаясь вилкой в помидор.

Лиля задумчиво разжевала креветку. Махнула вилкой:

– Он не зовет, но я дурю. Сама же знаешь…

– Как у вас все сложно-то, Лилия Батьковна. Кольцо дарит, замуж не зовет, а Лильбатьковна сегодня как мешком по голове…

– А он сегодня почти Потрошитель, – хмыкнула Лиля. В двух словах описала сцену с незадачливым филантропом. – Не хочу Потрошителя, ага? Да и вообще не хочу.

Настасья тяжело вздохнула, подцепила-таки помидор и отправила в рот. Вдумчиво прожевав, заключила:

– Дура. Такой мужик… и чего тебе не хватает?

– А не знаю. – Лиля потерла нос. – Не мой мужик. Вот не мой, и все. Ну и вообще, одно дело – жить вместе, а замуж – это как-то слишком. Да и вместе – ненадолго это, сама понимаешь. Где мы, а где они.

Настасья фыркнула. Уж она никогда не страдала недостатком любви к себе и была твердо уверена, что она – лучший подарок любому Онассису. Что интересно, мужики соглашались, бегали за ней толпами, а Настасья их посылала лесом – недостойны. Лиля даже завидовала, хотелось бы ей такие же розовые очки.

– Скромность паче гордыни, Лильбатьковна. – Настасья пожала плечами и изловила последний помидор. – В субботу-то придешь, жертва потрошителя?

– А куда я денусь?

– Вот и хорошо, – улыбнулась она и напоследок выпустила парфянскую стрелу: – А тебе, о последовательница великого гуру Шри Бывывсенаху, не мешало бы задуматься, с чего твой тонкий и ранимый художник вдруг заделался потрошителем. Может, он и прав. Эти благотворители те еще благоговорители.

После «Шоколадницы» Лиля серьезно задумалась, а не поехать ли домой. Не к Ильясу – к себе. Во-первых, проще добраться, во-вторых – кто его знает, успокоился он уже или нет? Уже почти решилась, но передумала в последний момент. Все-таки некрасиво так, без пре дупреждения, а у нее и телефона нет, забыла забрать. А не позвонить – волноваться будет.

Поехала в Рублево, на такси ушли остатки заработка.

В квартире Ильяса не было. В спальне было темно, в столовой горел свет и работал ноутбук, а Тигр распластался на пузе у миски, обняв ее передними лапами, и вяло лизал сметану. От соседей слышался «Крематорий», совсем тихо, и Лиля невольно подпела «Мусорному ветру»:

И неважно, кто из нас раздает,Даже если мне повезет,И в моей руке будет туз,В твоей будет джокер.Так не бойся, милая, ляг на снег,Слепой художник напишет портрет…[3]

Сморщилась – сегодня этот образ был как-то некстати. Вот не про художников, пожалуйста. И не про джокера – ей такого везения никогда не доставалось.

А Ильяс в студии, наверное, подумала Лиля. Лечит нервы работой.

Не торопясь переоделась – жаль было вылезать из пончо, она еще постояла с ним в обнимку, прежде чем повесить в шкаф. Натянула домашнюю тунику. Вернулась на кухню, погладила Тигра. Сварила кофе. Пока варила, снова вспоминала того благотворителя. Ничего ужасного-то он не сказал, и вроде искренне хотел как лучше. А Ильяс… словно у него потребовали последнюю копейку в пользу цыганского табора, а не попросили помочь больным людям. Сволочь он все же, нельзя так. И ничего Настасья не права, если он может вот так, потрошителем, значит, такой и есть, а не тонкий и ранимый. Или все же права? Ильяс был такой трогательный, когда дарил кольцо, и явно надеялся, что она что-то ему скажет… а это его «ты – совершенство»? Вряд ли он каждой своей модели такое говорит. А может, и говорит. Для художника каждая модель – муза, неважно, кисти у него или камера…

Так, в сомнениях, выпила чашку кофе, вторую понесла в студию. Надо же сказать, что пришла.

Перед дверью в студию прислушалась, показалось, что «Крематорий» – оттуда. Странно, конечно. Ильяс у нас сноб, Ильяс слушает Арта Тейтума, Джо Кокера, Стена Гетца и прочий джазо-блюз. Но если для работы нужно настроение… любопытно, что он снимает?

Ничего он не снимал. Лиля и его самого разглядела не сразу – в студии было темно, только мерцал монитор и светился открытый бар. Насколько Лиля помнила, на той неделе бар был полон, а теперь зиял прорехами. И пахло в студии очень специфично. Кажется, кто-то тут пил, под сигареты вместо закуски. Мерзость.

Она только хотела зажечь свет, как ее спросили:

– Пришла? – хриплым, очень низким и незнакомым голосом. – Надо же…

Послышалось шуршание, звон бутылок, тяжелый плюх упавшего тела и немножко сумасшедший смех. Стало страшновато и в то же время почему-то его жаль. Может, потому, что сильные мужчины, когда им больно, куда слабее женщин.

– Ильяс? – Она потянулась зажечь свет, чуть не разлила кофе, выругалась под нос – и поняла, что забыла, где тут выключатель.

– Иди сюда. – Он как-то странно растягивал гласные, словно подкрадывался и щурился… да дери ж тебя! Где этот проклятый выключатель?! – Мой аленький цветочек.

Под насмешливые скрипичные пассажи и григоря-новское «кто ты, алый цветок или мечта мазохиста?»[4] звучало совсем не смешно. Лиля разозлилась. Ведь знает же, что она терпеть не может этого прозвища! Злость прогнала страх, и Лиля нехотя подошла, едва не запутавшись ногой в брошенной на паркет жилетке: вот глупость была, попросить его надеть жилетку почти как у Эри, как будто Ильяс может стать похожим на него!