Троецарствие - Иван Алексин

— Янис⁈

Я тупо уставился на Тараску, не веря своим ушам. Пропавшего два с половиной года назад литвина, я уже мысленно давно похоронил. Всё-таки я уже полтора года как объявился; искать не нужно. Был бы жив, давно уже приехал.

— Янис! — оскалился в счастливой улыбке мой друг. — Вот и послание, что у гонца забрал, привёз.

Забираю, кривя губы, протянутый свиток, мысленно кляну так не вовремя появившегося друга. Он же мне всю игру своим появлением поломал! Я тут, понимаешь, стараюсь, изображая перед Шило недалёкого правителя, внушаю предателю, что в ближайшее время Москве с моей стороны ничего не грозит. А тут Тараско так не вовремя нарисовался! Понятно же, что теперь весть о каком-то таинственном Янисе, что из Тушино самому Федьке Годунову весточки шлёт, до Шуйского дойдёт. А там, глядишь, и в самом Тушино о том, узнают. И хотя имя «Янис» среди литвинов довольно распространено, рисковать разоблачением своего друга, я не хочу. А, значит, и моя деза о предстоящем походе к Коломне, теперь может не сработать.

— Готовьте войско к походу, воеводы. Завтра выступаем. — Тараско, Порохня. Яким, Севастьян, следуйте за мной. Обсудить кое-что нужно.

До поместья одного из дворян, выбранного мной в качестве царской резиденции, добрались довольно быстро. Я соскочил с коня, проигнорировав подбежавшего было конюха, не спеша направился к дому, оглянувшись на пристроившегося рядом Никифора.

— Как в сени войдём, Севастьяна вяжите.

Никифор отлип, поравнявшись с остальными рындами. Я вошёл в дом, кивнул на лавку, не обращая внимания на возню за дверью, своим ближникам.

— Садитесь.

Сломав печать, читаю, с трудом сдерживая удивление.

— С Севастьяном, что? — кивает на дверь Порохня.

— Послух Шуйского.

— Понятно. А Янис как?

— А жив, друже! — улыбаюсь я. — При Маринке, что государыней себя величает, начальным человеком над рындами состоит.

— Ишь ты! — поднимается с лавки Подопригора. — Это, выходит, он нам её схватить может помочь⁈

— Нет, — покачал я головой. — Мне сама Маринка мне челом бьёт да в своих грехах кается. Принудили её на воровство пойти. Филарет принудил. А сама воровская царица готова передо мой голову склонить, да вора, что царём Дмитрием себя величает, перед людом московским изобличить. А Янис, в том, что обмана в тех обещаниях нет, свою поруку даёт.

— Понятно, — покачал головой Порохня. — Янис, за кого попало, поруку держать не будет.

— А если обманули его? — засомневался Яким.

— А нам что с того? — пожал я плечами. — Я всему, что мне из Тушино сообщат, верить не собираюсь. Присмотреться нужно. Но если самозванная царица, и вправду, ко мне мыслит, пользы с того мы много поиметь можем. Я о том Янису отпишу. И милость свою воровке пообещаю. А, покуда, с Севастьяном переговорим.

— Государь! Чем прогневал тебя, не ведаю!

— Так уж и не ведаешь, Севушка? А кто Димке Шуйскому о моём походе сообщил? Ляпунову, опять же, весточка о моём походе на Рязань, пришла. Или ты мне опять солгать собрался, Севушка? Так о том походе на Рязань, я больше никому не говорил. Один ты и знал. А Ляпунов сразу к осаде готовится начал!

Шило сразу скис, угрюмо склонив голову.

— Глотку ему вырвать! — шагнул к Шило Подопригора. — Дозволь, государь.

— Подожди, Яким, — остановил я жестом Подопригору. — Казнить вора мы завсегда успеем! Предал почему? — прожёг я взглядом Шило. — Мы же с тобой с самого Ельца вместе шли. Я тебя до воеводы поднял! Дворянство дал!

— Всё так, государь, — мрачно кивнул Шило. — вывел ты меня из грязи в начального человека. То честь великая! А только, схватили всю мою семью да в Москву свезли. Стар я уже! Зачем мне та честь, коли передать будет некому?

— Ясно, — кивнул я своему воеводе. — Дурак ты, Севастьян, да только я не о том! Я ведь и сына твоего, и весь твой род за измену выведу. В то веришь?

— Верю, государь.

— А раз веришь, разговор с тобой будет! — склонился я над бывшим воеводой. — Передашь, Ваське Шуйскому, что я на Коломну идти собрался и о приступе на Москву не помышляю, помилую. Поезжай себе в Елец да дальше шкурки выделывай. Выживет сын, к тебе отошлю. А нет, значит, то Господь так восхотел. Не нам, грешным, супротив его воли идти.

Севастьян кивнул, понимая что выбора у него, фактически, нет. Я кивнул в ответ, радуясь, что удалось разрулить ситуацию. Если Шуйские не будут ждать завтра атаки, может и получится в город без больших потерь ворваться. А там; кто не спрятался, я не виноват!

— Завтра ночью в город войдём, — сообщил я своим ближникам. — О том и Жеребцову сегодня расскажу. Василий Григорьевич сообщил, что принявшие мою руку людишки у Сретенских ворот стоять будут. Те ворота они нам и откроют. А дальше, как Бог даст. Благословит, так всю Москву под себя возьмём.

* * *

— От Шеина гонец на Москву пробился. Не пришлёт он нам помощи.

— Как же так, брате? — вскинулся Иван Шуйский. Смоленские полки были последней надеждой на спасение. Обещанием их прибытия, удерживали колеблющихся бояр, с их прибытием связывали надежду на снятие блокады с города. Больше ждать помощи было просто неоткуда. — Шеин же обещал!

— Шеин решил присоединиться к победителю, — Василий Шуйский за последние два года сильно сдал, на вид постарев лет на десять. — А я на него даже сильно гневаться не могу, — вздохнул царь. — Сам бы так поступил. Поклонится, Михайла, Смоленском Федьке, в чести будет.

— Это что же, брате, нам погибель неминучая грозит? — вопросил Дмитрий Шуйский. — Не отбиться от ворогов?

Царь тяжело вздохнул, поглядывая на братьев. Где уж тут отбиться, когда враги со всех сторон обложили, а боре за спиной троном торгуют? Потому братьев и позвал, что больше и веры никому нет!

— А с кем нам от ворогов отбиваться, Дмитрий? — зло сверкнул глазами Василий — Последнее войско ты под Болховом загубил. Сил теперь лишь на то, чтобы воров в город не пустить, едва хватает. Да и то, — понурился царь — Каждый день кто-нибудь в Тушино из Москвы сбегает.

— К Годунову