Дельцы.Том I. Книги I-III - Петр Дмитриевич Боборыкин

въ обитель скорби я внесу животворящій духъ извѣстіемъ о томъ, что ты, Николаичъ, клянешься твоимъ смѣхотворнымъ носомъ достать нужное количество дублоновъ еще раньше новаго года.

Карповъ не переставалъ болтать, надѣвая на себя различныя части туалета, а Прядильниковъ глядѣлъ на того съ улыбочкой и думалъ:

«Чѣмъ-бы дитя ни тѣшилось, только-бы не плакало».

— Спасибо, Николаичъ, спасибо, голубчикъ! — вскричалъ Карповъ и расцѣловалъ Прядильникова въ обѣ щеки. — Ты меня зарядилъ такимъ зарядомъ, что теперь весь женскій полъ вкупѣ для меня — мѣдь звенящая и больше ничего!

— Надолго-ли? — спросилъ Прядильниковъ.

— Самъ увидишь. Только вотъ что ты мнѣ скажи, Николаичъ. Гдѣ ты слимонишь эти шесть тысячъ? Ужь не заполучилъ-ли ты пая, аль опять концессіи?

— Заполучилъ, — разсмѣялся Прядильниковъ.

— Такъ возьми, братецъ, въ долю. Это будетъ почище всякаго журнала.

Онъ надѣлъ шляпу набекрень и вышелъ съ шумомъ.

XI.

Карповъ отправился на Вознесенскій. Онъ остановился у воротъ дома, гдѣ петербургская грязь и всякая черная работа такъ и кидались въ глаза. Поднялся онъ по грязной и вонючей лѣстницѣ со двора въ третій этажъ и вошелъ въ одну изъ тѣхъ квартиръ, гдѣ испоконъ вѣку отдаются комнаты жильцамъ. Его обдало паромъ и запахомъ кухни. Растерзанная кухарка, полоскавшая что-то въ корытѣ, окликнула его.

— Ермолаевъ дома? — спросилъ онъ.

— Идите, — отвѣчала кухарка.

— А Бубликовъ все еще здѣсь живетъ?

— Свезли его.

— Куда свезли?

— Въ больницу.

— Давно-ли?

— Недѣли двѣ никакъ будетъ.

Онъ прошелъ темнымъ корридорчикомъ и отворилъ, угловую дверь налѣво.

Въ большой, совершенно почти пустой комнатѣ кто-то лежалъ на желѣзной кровати лицомъ къ стѣнѣ. Убогій ломберный столъ была заваленъ книгами. Между двумя стульями валялся на полу чемоданъ. Въ комнатѣ пахло табакомъ и водкой.

— Антонъ Антонычъ, — окликнулъ Карповъ: — спите вы?

— Нѣтъ, не сплю, — отвѣчалъ лежавшій на кровати хрипло и медленно. — Это вы, Карповъ?

— Н, батюшка, и съ радостною вѣстью.

— Ужь навѣрно до меня не касающейся…

— До васъ-то она и имѣетъ прямое касательство.

— Брешете!

— Вотъ-те крестъ!

Лежавшій на кровати обернулся лицомъ къ Карпову. Лицо это было заспано, красно и измято. Крупный носъ и сѣрые крупные-же глаза имѣли комическое выраженіе. На лобъ спускалась вьющаяся прядь русыхъ волосъ.

— Откуда васъ нелегкая принесла, — спросилъ онъ, поднимая голову: — вѣдь васъ и въ Питерѣ-то не было?»

— Ѣздилъ въ Москву. И только-что ввалился сюда, сейчасъ-же былъ оживленъ нѣкоторымъ сюрпризомъ.

— Какимъ такимъ?

— Вы, чай, не позабыли про нашъ художественный еженедѣльникъ.

— Улита ѣдетъ, скоро-ли будетъ…

— Вотъ въ томъ-то и статья, что Улита пріѣхала.

— Брешете.

— Да полно вамъ, Антонъ Антонычъ! вы еще все глазъ хорошенько не продрали. Приподнимитесь, дайте себя встряхнуть.

Анторъ Антонычъ потянулся, громко зѣвнулъ, запахнулся въ грязный бухарскій халатъ, который не покрывалъ ему ногъ, и облокотившись о подушку, измѣнилъ лежачее положеніе на полулежачее.

— Ну-съ, — спросилъ онъ: —какой-же супризъ изготовили?

— Да вотъ сегодня Николаичъ объясняетъ мнѣ, что овъ найдетъ надлежащіе финансы.

— Укралъ, что-ли?

— Онъ-то украдетъ!

— А то гдѣ-же раздобылся?

— Онъ нынче за дѣло взялся; міроѣдовъ-то своихъ сталъ, должно быть, къ рукамъ прибирать.

— И сколько же презрѣннаго металла отсыпаетъ?

— Да сколько намъ понадобится.

— Ой-ли!

Антонъ Антоновичъ совсѣмъ спустилъ ноги и весело взглянулъ на Карпова.

— Экой вы Ѳома невѣрный! — вскричалъ Карповъ.

— Не вѣрится, чтобы какой-нибудь оглашенный далъ на такое дѣло не токмо-что нѣсколько тысячъ, а и нѣсколько сотъ рублей!…

— Почему-же такъ?

— Потому, не то въ воздухѣ…

— Какъ не то въ воздухѣ?

— Теперь никого вы не проймете созерцаніемъ и оцѣнкой прекраснаго.

— Вы-ли это говорите, Антонъ Антонычъ, вы, который поддерживали во мнѣ священный пламень!

— Поддерживалъ!… Ну, такъ что-жь, что поддерживалъ? Глупъ былъ, оттого и поддерживалъ.

Антонъ Антоновичъ всталъ и, взъерошивъ волосы, началъ расхаживать по комнатѣ. Ноги его болтались въ стоптанныхъ шлепальцахъ. Карповъ стоялъ у кровати, разводя руками.

— Да, глупъ былъ, — повторилъ Антонъ Антоновичъ: — а вы что думали? Ну, какая теперь и въ комъ есть любовь къ прекрасному? Да вы-то сами, что вы думаете: эстетикъ вы? Какъ бы не такъ! Нѣтъ, душенька моя, такъ нельзя предаваться культу. Вы — презрѣнный диллетантъ, позвольте вамъ доложить.

— Ну, диллетантъ, что-жь изъ этого слѣдуетъ?

— А то, что въ васъ не найдется не только пламени, а порядочной головешки, чтобы подогрѣть общее «скопленіе умовъ и сердецъ.

— Да я и не берусь одинъ, Антонъ Антонычъ, — заговорилъ жалобнымъ тономъ Карповъ: — потому-то я и хочу сплотить цѣлый кружокъ.

— Какой кружокъ’ — закричалъ Антонъ Антоновичъ. — Никакого кружка нѣтъ и быть не можетъ. Вы помните, что говоритъ Гамлетъ Щигровскаго уѣзда о кружкѣ «in der Stadt Moskau». To же можно сказать и о кружкѣ «in der Stadt Petersburg», еслибъ въ Петербургѣ возможенъ былъ какой-нибудь кружокъ. Околѣвать надо! Вотъ что!

— Антонъ Антонычъ! Зачѣмъ же такъ мрачно?

— Завидую душевно Бубликову. Вотъ онъ благую часть избралъ! Седьмую бѣлую горячку претерпѣваетъ.

— Ну, это искусство не трудное…

— Вамъ такъ кажется, ибо вы, страха ради іудейска, и отъ бытоваго-то питія отшатнулись. Есть двоякія натуры: однѣ допиваются до бѣлой, а другія только припиваются и въ утробахъ своихъ уязвляются сугубо…

— И вы принадлежите къ ихъ числу?

— И я принадлежу къ ихъ числу! Завидую Бубликову чрезвычайно!

— Однако, нельзя же всѣмъ допиться до портиковъ?

— Другаго занятія не остается нашему брату.

Слушая Антона Антоновича, Карповъ не могъ брать серьезно его возгласовъ. Улыбка не сходила съ его красиваго рта, а руками онъ продолжалъ разводить, дѣлая свою жестикуляцію все болѣе и болѣе комичною.

— Да давайте же объ дѣлѣ толковать! — наконецъ вырвалось у Карпова.

— Никакого дѣла пѣтъ и быть не можетъ!

— Однако, позвольте, Антонъ Антонычъ, — началъ Карповъ дѣловымъ тономъ, садясь на кровать: — вѣдь надо же вамъ припомнить все то, о чемъ мы съ вами уговаривались. Съ тѣхъ поръ прошло какихъ-нибудь четыре, много пять мѣсяцевъ. Что же измѣнилось? Вѣдь не перевернулась же святая Русь вверхъ тормашками? У насъ съ вами могла уйти энергія, мы раскисли, но нельзя же вѣкъ киснуть, надо встряхнуть себя. Теперь денегъ намъ даютъ, времени у насъ до новаго года довольно. Мы соорудимъ знатную программу и будемъ исподволь подбирать сотрудниковъ.

— Да мнѣ что! — крикнулъ Антонъ Антоновичъ, остановившись передъ Карповымъ. — Я достаточно испод-лился и манжакать мнѣ тоже хочется. Если будутъ карбованцы, я стану строчить; но поймите, что все это — плѣнъ! Всѣ мы изъерничались… а впрочемъ, что тутъ за упокой-то сводить, коли вашей милости завгодно въ этотъ самый хомутъ лѣзть, такъ пойдемте первымъ дѣломъ къ Бубликову.

— Да вѣдь онъ въ бѣлой горячкѣ?!

— Эгоистъ вы петербургскій! Значитъ, отъ человѣка, какъ отъ бѣшеной собаки, нужно бѣгать, колп онъ литературную болѣзнь схватилъ?

— Да