Панцирь - Андрей Гардеев

Моды скрипели.

Я спросил:

– Прошлые хозяева не наказывали тебя за подобные речи?

– Прошлый, Соррен любил такое, – ответила, покачав головой. – Нравиться рваться беседы, спор под вино, после ночь, постель. Старик был хороший голова: нажива, змей, доброта – свой, ярость – чужой.

– И ты была “свой”?

– Все так.

– Ваши отбиться не смогли?

– Не смогли. Засада. Но одного из этих грязных, – кивнула на труп. – Закончили. Но их было больше. Разделились. Не все хотели дхала. Риск. Пустой. Спор. Шли у кого личное.

– А если по порядку?

– Меня взяли. Идти. Барабанщик. Торговля. Продать товар. Меня не купил. Купил вещи. Продал знание о пустом дхале. У них деньги. Разделили деньги. Разделились. Отряд. Тебе хорошо.

– Пустой дхал?

– Малый ранг, слабое имущество, разбит и слаб. Он такое имел.

– А говорил, что не грубит.

– Он всего лишь слабенький человек, Танцор, не суди его строго, – заступилась за Курта Желчь.

– Они, – вновь кивнула на ближайший труп. – Грязные, болтать о счете с дхалами. Брат, отец старшего закончились при одной такой встрече. Сказали – идем бить. Глупые. Дхалов не видеть.

– А ты “видеть”?

– Видеть.

– Где?

– Рынки. Бордели. Промысловики. Ходить. Оптимизма не вызывать. Хмуриться.

– Что ты имеешь в виду?

Пожала плечами:

– Слабость, грусть и злоба, припечатанная к рубцам, – она хлопнула по плечу, подразумевая иерархические ранги. – Ходят. Дикость и опасность. Неприятные. Ты хищник, герой или лиходей?

– Что?

– Каков ты?

– Тебе зачем?

Изумление искривило верхнюю часть ее лица:

– Адаптироваться.

– Для рабыни у тебя странный характер.

– Недавно раб. Били мало. Товар портить – не уважать отца, – пожала плечами. – Просто везло.

– Я займусь этими, – указал на ближайшее тело.

– Мне делать что?

– Заряжать огнестрелы умеешь?

– А батар умеет спариваться?

– Что?

– Что? – ее глаза широко раскрылись. – Батар умеет. И я умею.

– Перезаряди мушкет тощего, а мой там, – указал. – Тоже заряди. И пистолет того, плечистого, с раздробленной башкой.

Кивнула.

Желчь прошипела из наруча:

– Питомцы – излишество. Справедливость не одобряет.

Ответил ей:

– Это ты на ходу выдумываешь.

Рабыня сказала:

– Животные – хорошо.

– Как тебя звать?

– Яла.

– Я Танцор.

С самым серьёзным видом кивнула.

– Танцевать – хорошо. А обращать?

Нахмурился.

Наверное, имела в виду, как ко мне обращаться.

– Танцор.

И вновь кивок.

Предстоял обыск мертвых и пересчёт имущества.

Яла постелила один из маскхалатов возле саней, чтобы обеспечить в дальнейшем своей заднице комфорт. Принесла все оружие и заряды туда; с мальца стянула одежду – принарядилась.

На вид жалкий ребёнок, хотя ребёнком не являлась.

Все что нужно я рассмотрел сразу: болезненно тощая и миниатюрная, острые груди с большими ореолами сосков, узкие бёдра и узкие плечи.

Неприятные сочетания.

Жаль, конечно.

Расстроившись, покачал головой. Желчь заметила.

– Идиот, – хрипло рассмеялась. – За скотоложство Справедливость тебя бы с дерьмом сожрала.

– Она не зверь, Желчь, не утрируй.

Яла села на подготовленное место, баюкая тяжелый мушкет. Использовала шомпол. Заряжала, напевая себе под нос.

– По-крайней мере, думаю, – сказал без особой уверенности.

Желчь лишь сильнее засмеялась.

Не очень осмотрительное решение было подставлять спину, отдавать оружие, но ничего от нее не ждал.

Зачем пытаться убить, если я сам хотел даровать свободу?

Это ее выбор. Не мой.

Однако исключать вероятность иррациональных движений совсем – глупо. Поэтому все-таки оставался настороже.