Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Игра Атрея

Я чувствую, что наступила минута, когда мне следует навести порядок в системе моих доказательств. Считаю также необходимым еще раз попросить любезных Читателей не забывать, что я отнюдь не предлагаю им наслаждаться игрою моей фантазии — нет, я призываю разделить со мной радость строго научного разыскания строго научной истины.

До сих пор я лишь строил гипотезу — и, надеюсь, достаточно убедительно, — что Геракл привез Прометея с собою в Микены. Теперь же позвольте мне это доказать. Итак:

Первое доказательство — тот факт, что освобожденного Прометея обязали носить как символ обрушенной на него кары и одновременно подвластности Зевсу кольцо о камнем. Кольцо следовало выковать из звена его железной цепи, вставив камень — осколок той скалы, к которой он был прикован и который отскочил от нее вместе с вырванной цепью. Это и стало будто бы первым в истории человечества перстнем. Причем все это случилось будто бы еще на Кавказе.

Освободим миф от наносных элементов! Совершенно очевидно, что это был не первый перстень в истории человечества, — обнаружены перстни куда более раннего происхождения, изготовленные на многие тысячелетия раньше! Очевидно, что и Эсхил — на которого ссылаются также другие мифографы — поместил этот эпизод на Кавказ исключительно ради драматического единства. Такое формальное, казуистическое решение проблемы Зевса в корне противоречит характеру Геракла. Да и невозможно представить, чтобы там, в лесной чащобе, нашлось все необходимое для ювелирной работы. Вся эта история с кольцом характерна именно для микенского образа мыслей так что кольцо изготовлено в Микенах.

Второе, более существенное наше доказательство состоит в том, что, согласно единодушному свидетельству многих источников, Геракл, посланный за яблоками Гесперид, просил совета у Прометея и получил его. А именно: поскольку добыть яблоки может один лишь Атлант, Геракл должен вместо него подержать на своих плечах небо (ради самого короткого отдыха Атлант возьмется за все), но при этом смотреть в оба — не то старый хитрец способен навсегда оставить ему свою ношу. Ну, а как же мог бы Геракл обратиться с этим вопросом к Прометею, если бы оставил его-на Кавказе или отправил на все четыре стороны, не позаботился о нем? То есть если бы не привез его с собой — если бы Прометея не было сейчас в Микенах!

Этот эпизод подтверждает также и то, что мы правильно — в отличие от многих разработок — определили порядок совершения подвигов и время освобождения Прометея. Ведь большинство мифографов совершенно нелогично относят освобождение Прометея — как и много других самостоятельных рассказов Гераклова цикла — на период скитаний героя после того, как он добыл коров Гериона и яблоки Гесперид. Но, будь это так, как бы он мог испросить совета у Прометея? Пошел бы на Кавказ, разыскал Прометея, побеседовал с ним и — опять оставил там же, в цепях? Чтобы потом, годы спустя, вернуться и освободить его? Смехотворно! Нет, к тому времени Прометей был уже с ним, в Микенах — или в Тиринфе, или еще где-то в Арголиде, важно не это, важно, что он там был, что его связывала с Гераклом добрая дружба и они, разумеется, советовались, обсуждали новые задания вместе.

И, наконец, косвенное, правда, но зато вещественное доказательство: микенская культура почти не оставила нам предметов, сделанных из железа, железо, как мы знаем, еще чрезвычайно дорогой, редкий в Элладе металл — и вот в Тиринфе, городе Геракла, находят при раскопках железную арфу!.. Единственная в своем роде таинственная находка из той эпохи. Позднее мы еще к ней вернемся. Вновь хочу оговорить свое право на ошибки при воссоздании отдельных деталей. Знаю: опровергнуть мои описания частностей так же невозможно, как и подтвердить их документально, — и все-таки настаиваю на этом праве, объявляю о нем во всеуслышание, чтобы от того ярче воссиял свет правоты моей по существу.

Хотя уточнение места действия не связано непосредственно с существом моего изыскания, попробую все-таки тщательнее рассмотреть этот вопрос, успокоив тем свою совесть филолога.

Действительно ли в Микенах состоялся прием, а затеи временное поселение Прометея? В крепости? Во дворце? Или микенцы опасались таинственного могущества непонятного этого бога, а заодно боялись и недовольства Олимпа, так что приняли его где-то за городом — в одном из многочисленных майоратов царской семьи, в какой-нибудь ее летней резиденции? Может, выбрали для проведения всех церемоний, а затем и поселения Прометея маленький городок, состоящий в братском союзе с Микенами?

Последнее предположение мы тотчас же и снимаем. Если бы Прометей жил в каком-либо провинциальном городке Эллады, мы о том непременно знали бы. Провинциальные городки верно хранят память о такого рода событиях. Это естественно, ведь в подобных городах событий происходит не столь уж много, да и в собственных глазах эти городки выглядят значительнее — однажды предоставив приют, например, богу. О пребывании Рабиндраната Тагора в Балатонфюреде свидетельствует аллея, табличка и посаженное им дерево. Но кто знает о том, что Рабиндранат Тагор побывал и в Будапеште? Между тем он не мог сюда не заехать, да и не было в те времена более или менее приличной дороги — железной дороги на Балатонфюред, — кроме как через Будапешт! Ведь так? Следовательно, негативный факт — то, что ни один городок Эллады не сохранил памяти о пребывании в нем Прометея, — свидетельствует с очевидностью: да, Прометея принимали именно в Микенах, там он и жил. Кстати, среди других городов речь могла идти разве что о Тиринфе, городе Геракла. Но чего ради поселился бы там Прометей — ведь Геракл вечно пропадал в походах!

Ну, а теперь: крепость, дворец или ни то, ни другое? Прометея микенцы, очевидно, боялись — не слишком, конечно, но все-таки побаивались. Однако Зевсом утвержденное право гостя на гостеприимство — закон посильнее. Они знали уже, что прямой опасности таинственная сущность Прометея не представляет, так что его прикосновение, рукопожатие, дыхание, близость, взгляд но влекут за собою ни смерти, ни иных каких-то несчастий. Зато нарушение закона гостеприимства грозит городу карой более жестокой, чем та, что может воспоследовать из-за приема Прометея. Все это так. Но при этом для меня совершенно очевидно и другое: длительное пребывание Прометея во дворце — насколько мы этого бога знаем — рано или поздно должно было стать неудобным.

Поэтому, кажется мне, я иду верным путем, избрав местом действия предыдущей главы и глав, за нею следующих, именно Микены и микенский дворец; позднее («об этом в своем месте) Прометею назначена была для проживания некая, к городу относящаяся, но расположенная вне его границ, а впрочем, вполне приличная по размерам своим и убранству усадьба.

Однако повторяю: все это важно лишь для успокоения совести филолога, но к сути дела отношения не имеет.

Суть же дела — возникшая сейчас драматическая ситуация.

Первый акт этой драмы мы знаем: Теламон оскорбил Трою, Приам угрожает войной; внешняя опасность льет воду на мельницу микенской партии войны, Атрей устраивает путч, захватывает в свои руки власть при дворе, изгоняет старшего брата; однако внутриполитическое положение еще неустойчиво, те, кто сегодня аплодирует ему, в том числе и номинальный царь Эврисфей, завтра, быть может, опять переметнутся к Фиесту.

Знаем мы и второй акт: цари собираются на совет — возвращать Гесиону или готовиться к обороне? Теламон заявляет, что любит Гесиону и скорее умрет, чем с нею расстанется. Появляется Калхант с пророчеством: пусть не страшатся греки, они победят Трою (поверить-то приятно, да ведь кто знает — дело это темное!). Тем не менее все прекрасно, великолепно, словом — готовимся к войне! Но как? Кто, сколько, когда, где? И финал акта: с победой возвращается Геракл, он и как воин сослужил важную службу для Трои и всей Малой Азии, да еще выполнил ответственную дипломатическую миссию в интересах мира. Вот принесенная им весть от Приама: дружба и свободное мореплавание по Геллеспонту на вполне выполнимых и достойных условиях. И, наконец, он привел с собою бога. Правда, немного запятнанного бога. Но бога.

А дальше — вот что.

Геракл не хочет даже передохнуть как следует после утомительного пути, он готов к нападению. Прежде всего — поговорить с Атреем, если же Атрей не согласится на его доводы, открыто высказаться перед собранием царей. Никогда не были так велики шансы партии мира, как сейчас. В войне же цари Эллады могут только проиграть! Он готов даже в случае необходимости припугнуть почтенное собрание: если они желают войны во что бы то ни стало, что ж, пусть будет по-ихнему, но тогда он сам перейдет на сторону Приама, станет во главе дорийцев, за ним пойдут Фивы, мирмидонцы, кентавры, лапифы, Афины. Вот и поглядим, кто кого! Во всяком случае, Атрею не усидеть. И, как ни хитер старый лис, на этот раз Геракл не позволят удалить себя под предлогом какого-нибудь бестолкового задания. На худой конец — однажды так уже было — откажется служить Эврисфею.