Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

В мегароне собрались все, кто имел вес при дворе, самый тесный круг. Никаких формальностей, никакой скованности — по крайней мере по их понятиям; сам Эврисфей и Атрей сидели на таких же треногих табуретах, что и все остальные. Слуги разносили на золотых подносах рассеченное на куски жареное мясо и фрукты, подливали в кубки подслащенное медом и приятно разбавленное водой вино. Вся церемония выглядела просто дружеской беседой.

Некая любопытная дама, быть может дочь Эврисфея, спросила Прометея, верно ли, будто он сотворил человека. Бог, улыбаясь, покачал головой.

— Это легенда.

Молодой человек из окружения царевны:

— Верно ли, что вы — великий скульптор и бог-хранитель этого искусства?

Та же улыбка, то же покачивание головой.

— И это идет от легенды… будто бы я слепил первого человека из глины и с помощью огня дал ему душу.

— Но что же в таком случае правда?

— Я дал человеку огонь и тем самым способность к ремеслам. Такова была моя роль, не больше и не меньше.

Кто-то из жрецов:

— За то и понесли наказание?

— Да.

— Не связана ли была кара — хотя бы косвенно — с восстанием титанов и с нападением гигантов, сыновей Земли, на Олимп?

— Нет. Мои братья титаны действительно в большей или меньшей степени были замешаны в этой истории. Я же не принимал в ней участия принципиально. Вообще считал это глупой затеей, заранее обреченной на провал. Швырять скалы на Олимп! Атаковать высоту снизу — при такой технике… да ведь собственное оружие обернется против тех, кто его поднял! Но они закусили удила, никаких доводов и слышать не хотели. Ну, и получили по заслугам. Главное же — разум и правда были на стороне Зевса. Поэтому я сражался на его стороне. И, по-моему, не так уж плохо.

— Сколько же времени были вы там в цепях и как могли вынести этакую муку? — Это опять женский вопрос.

— Сколько времени? Трудно сказать точно. Около миллиона лет. Ну, а как и что пришлось мне вынести, тут уж дайте волю собственной фантазии. За одно проклинал я судьбу: за мое бессмертие. Я завидовал людям, которые от таких мук умерли бы через несколько минут, ну, часов, на худой конец. Да, для меня было проклятьем именно то, за что люди завидуют богам. Ведь я бог, поэтому умереть не мог и должен был терпеть, раз уж такова была воля Зевса. Ну да оставим это!

(Уже здесь замечу: лучше бы Прометей признался в каком-нибудь преступлении или хотя бы соучастии в нем. Тогда естественна и кара и, в конце концов, помилование. Вот ведь и Атлант был замешан в восстании, считался даже одним из его вожаков. И все-таки — как ни невероятно — у Атланта было святилище в античную пору! Преступление — наказание — прощение: в этом есть логика. Но страдания Прометея не могли рассматриваться как наказание, коль скоро не было преступления. А как же тогда с прощением? Тягостно, не правда ли?

Далее: лучше бы он сказал — «десять лет», «сто лет» — или просто ответил бы: «Очень долго». Такое можно себе представить, а значит, можно и сочувствовать. Но миллион лет? Мыслимо ли здесь сочувствие? Тоже тягостно.

Вместо возвышающих душу добрых чувств — прощения и сочувствия — Прометей вселил в микенцев лишь недоумение. Он был всегда таким прямодушным!)

Опять жрец:

— И Зевс, прокляв вас, кивнул?

— Да, к сожалению.

— «К сожалению»? Значит, вы допускаете, что позднее он и сам пожалел об этом, да только не мог ничего изменить?

— Вот уже несколько месяцев я хожу на свободе, мой друг Геракл застрелил даже священную птицу отравленной своей стрелой. И никакого мщения, как видите, не последовало. Даже угрозы — грома обычного — мы не услышали. Значит, и освобождение мое, и все связанные с ним обстоятельства тоже угодны Ананке.

Дщерь отчизны:

— Почему вы посетили именно Микены и каковы ваши дальнейшие планы?

— Я приехал сюда с другом моим и освободителем, не хотелось с ним расставаться.

(Опять неверный ход. Представим себе пресс-конференцию у нас, на которой знатный иностранный гость забывает сказать, что Будапешт принадлежит к числу — хотя бы к числу! — прекраснейших городов мира, что «венгерская столица — королева Дуная» и «эта чудесная венгерская кухня» и «эти красавицы толстушки — пештские женщины!») Впрочем, Прометей тут же несколько исправил свой промах:

— Я глубоко благодарен за радушный прием и оказанный мне почет. Как только осмотрюсь немного, постараюсь в меру своих сил найти способ быть городу полезным, отблагодарить за гостеприимство.

Приблизительно таковы были, вкратце, вопросы и ответы. Те, кто задавал тон в этом узком кругу (мозговой трест, я бы сказал), пришли к заключению, что Прометей держать себя умеет и, хотя и стряслась с ним та история , все-таки кровь — не вода, сразу видно, что он из хорошей семьи.

А Прометей и на этот раз задал собравшимся только один вопрос. Не о ремеслах — ведь он и сам видит, сколь многому научились люди: великолепные дворцы, одежда, инструменты свидетельствуют о том, что тысячелетия прошли не напрасно. Но вот огонь — не скажут ли ему, для чего служит огонь? И микенские господа показали ему казан центрального отопления, объяснили: человек греется у огня. Показали остатки жаркого на золотых подносах: на огне жарят мясо. Напомнили о празднестве в честь его прибытия: с помощью огня приносят жертвы богам.

Тут кто-то из гостей попросил Геракла рассказать, как он освобождал божественного гостя от его цепей. И хотя Геракл оратором не был, безыскусный рассказ его захватил всех одними лишь фактами — героя засыпали вопросами о Трое, о Малой Азии, амазонках, на что ушла основная часть пресс-конференции. Оно и понятно: история и политика интереснее, чем теология, битвы волнуют больше, чем рассуждения на философские и моральные темы. Да и, по правде сказать, Прометей не сообщил ничего такого, чего бы они не знали раньше.

Наконец все поднялись и вышли на дворцовую площадь, где уже собрались, расположились по племенам и родам свободные граждане Микен. По крайней мере званые их представители. Те, кто с завтрашнего дня станут в Микенах информаторами по всем вопросам, касающимся Прометея. Топотом ног и аплодисментами встретили они появившуюся из дворца знать, вслед за «крикунами» скандировали уже известные нам тексты.

Эврисфей приветствовал собравшихся, в теплых выражениях поблагодарил великого сына города, вернувшегося на родину после очередного подвига, особо приподнятым тоном воздал честь находящемуся среди них достославному божеству. На это его все-таки хватило. Затем он попросил микенцев смело и свободно задавать вопросы и, пользуясь случаем, удовлетворить свое любопытство. Он сел, и, разумеется, воцарилась тишина, благоговейная тишина… секунды пробегали за секундами, все хранили молчание. Атрей не выдержал, нетерпеливо спросил:

— Любезные друзья мои, разве нет вопросов? Спрашивайте теперь, чтобы потом, после собрания, не строить догадки о том о сем, не дивиться на улице немыслимым сказкам, — сейчас спрашивайте, здесь, перед всеми! Прошу!

Тут опомнился один из тех, кому назначено было задать вопрос, — нет, опомнился не один, а сразу несколько: они ведь сомневались только, кому начать. И чинно, благородно прозвучали те же самые вопросы, какие задавались только что во дворце. Правда ли, будто Прометей сотворил человека? Верно ли, что он скульптор и покровитель скульптуры? И какова была его роль в восстании титанов; почему после освобождения он прибыл именно в Микены? Под конец же — просьба рассказать, как случилось его освобождение, после чего бог, само собой, передал слово Гераклу. Прометей, наивец, и здесь хотел бы поспрошать людей, зачем и для чего им огонь. Он предпочел бы еще остаться, поговорить, но царь уже поднялся с трона, толпа восторженно затопала ногами, зааплодировала, подымая несусветный шум, вопила вслед за «крикунами» то, что следовало кричать. Прометей чувствовал, что вопросы теснятся в воздухе, над головами толпы, почти осязаемые, что у всех, собственно, один и тот же вопрос — столь же неотступный, как и его вечный вопрос об огне, — чувствовал, что никто здесь не говорит о том, о чем действительно хотел бы поговорить. Да, люди слушали его внимательно, а меж тем их куда больше волновало другое: не грозит ли его появление бедою для города, не удовлетворится ли он службой какой-нибудь, податью, например, — и вообще, как оно будет все впредь? Ведь есть в городе царь, есть, хоть и не пристало говорить об этом, власть посильнее царской, — а теперь, сверх всего, еще и бог?! Так как же дальше-то жизнь пойдет? Вот о чем спрашивали бы люди, ежели смели бы, если бы не боялись оскорбить, помимо обычных правил приличия, еще и давно канувшие в забвение, ни с чем прочим не схожие установления некоей древней и таинственной власти. Прометей же не ведал, что это за вопросы, ведь на них он ответил бы без труда, — он только чувствовал, что вопросы есть и что люди говорят не о том, о чем хотят,