Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Однако сейчас нам до Трои еще далеко. Мы сидим на государственном совете, который на наших глазах превращается в собрание беспомощных тупоголовых болтунов. Все наиважнейшие вопросы забыты, отставлены в сторону; два дня напролет все заняты дурацкими проблемами этикета. Ибо в Микены прибывает божество! Что ж, в самое время! По крайней мере увидит во всей красе эту компанию, где каждый боится каждого, каждый почитает себя наимогущественным вельможей, а между тем дрожит то перед Олимпом, то перед фанатиками варварами и готов подобострастно «считаться с чувствами» аркадских царей-свинопасов; где все друг другу что-то нашептывают, никто не смеет громко отстаивать свое мнение, а среди жалких идеек, перепархивающих шепотком от одного к другому, редко-редко мелькнет хоть одна здравая мысль, да и та принадлежит либо Нестору, который рад-радехонек, что хоть на этот раз отделается дешево, а не кораблями, оружием или лошадьми, либо Калханту, человеку, правда, чудовищно ограниченному, но по крайней мере не совсем идиоту. (Впрочем, идиот-то он идиот, по весьма последовательный, что, право, даже похвально.) А как явно тщится Атрей использовать молодого честолюбца жреца в своих интересах, не замечая при этом, что сложившиеся между ними отношения уже оборачиваются ему во вред! И тут же — дамы. Они-то, пожалуй, без труда заткнули бы за пояс своих повелителей-мужчин, да только нет у них возможности по-настоящему проявить себя. Вот и получается, что вся их мудрость — лишь хитрость прислуги, все честолюбие — в том, чтобы затмить соперниц самым нарядным платьем, самыми необычными заграничными вещицами, самыми оригинальными и изысканными украшениями. А ведь завтра Адмета будет красоваться в золотом поясе амазонской царицы!.. Итак, Терсит по обыкновению наблюдал. Молча слушал затянувшийся спор, когда же приличия позволяли заговорить и ему, младшему по иерархии и возрасту, вносил свое предложение или, что давало лучшие результаты, вполголоса излагал его какой-нибудь высокопоставленной даме. Дамы за такие вещи благодарны, да, собственно говоря, благодарны все за то, что не каждый раз выход из положения находит Терсит. И хотя я не могу не признать мудрость и политическую зрелость решений, относящихся к порядку проведения празднества, у меня все же возникает подозрение, что рекомендации Терсита даже по таким убийственно серьезным и необычайно значительным вопросам не могли не заключать в себе хоть самой малой доли иронии.

А в самом деле, поскольку речь зашла о дамах — как обстояли дела у Терсита с женщинами? Что же, коль скоро сам по себе он был им не нужен, Терсит старался хотя бы завести с ними дружбу, тем ограждая себя от пренебрежения с их стороны. Хочу, чтобы меня поняли правильно: я имею в виду не сексуальную обездоленность Терсита; вообще говоря, такое в те времена бывало, и бывало, как можно установить по многочисленным данным, нередко. Бывало среди рабов, среди простых воинов — и, ох, как же мало могла тут помочь ритуальная проституция! (Когда-то, в доисторические времена, может, и помогала. Но в описываемое время уже нет. Самый институт, правда, сохранялся, существовал даже позднее, на протяжении многих столетий, но в обществе точно знали, когда на какую даму падает жребий служить во храме. И дама соответственно приводила с собой поклонников своих, причем каждому было известно, кто именно может принять участие и обряде и даже в какой очередности. Были и точно разработанные способы держать непосвященных в отдалении.) Человеку богатому, вообще каждому, кто мог позволить себе иметь рабыню, сексуальные заботы были неведомы. Широко пользовались таким способом смирения страстей своих и подростки, и взрослые мужи в ту пору. (Что уж скрывать — женщины тоже. Разве что проформу блюли, да и то не слишком.) Однако же ни тогда, ни во времена более поздние не считалось особой доблестью пользоваться лишь проституированной любовью. Тем менее было это почитаемо в Микенах, где женщина, как предмет роскоши, являлась своего рода знаком отличия; где мужчина соблазнял и отбирал принадлежавшую другому женщину с единственной целью — похвастать победой, появившись с нею в храме, на состязаниях, в обществе. Не знаю, имел ли Терсит успех — и какой именно — среди микенских аристократок благодаря уму своему и маленьким услугам чисто духовного свойства. Знаю только, какова была общая позиция его в этом вопросе. Очевидно, он постановил про себя, что микенские женщины, все до одной — глупые гусыни и ему не нужны. Куда больше радости принесет ему какая-нибудь ладная девчонка-рабыня, с которой хоть разговаривать не обязательно и можно сразу же прогнать на место, к лохмотьям, что служат ей ложем. Если же, паче чаяния, находилась вдруг дама, умевшая оценить его достоинства, решал: вот это — другое дело, эта и умом не обижена, с такой даже ославить себя не грех. А уж если упомянутая дама была к тому же собой хороша, бормотал самодовольно: «Ну, ну, бабенки-то ко мне так и липнут. Впрочем, мне они все равно ни к чему!»

Как же попала эта декадентская фигура в героический (да еще, как уверяют некоторые, «наивный») эпос?! Нет, она не придумана бродячими певцами. Она существовала. И тревожила Гомера; он не мог отвести Терситу никакой серьезной роли, и все-таки Терсит был ему нужен. Как нужен — и еще будет нужен — мне, пока я отыскиваю решение загадки Прометея.

Они вошли в город еще до полудня. Вернее, по нашим понятиям — утром. Часов в девять-десять. Мы знаем, таков был обычай: после дальнего пути, приблизясь к цели путешествия на расстояние двух-трехчасового перехода, путники с вечера разбивают лагерь, приводят себя в порядок, хорошенько отдыхают, иной раз даже несколько дней. Этот обычай, как я упоминал, сохранялся очень долго; еще и сегодня мы находим в двух-трех часах езды (телегою!) от больших поселений следы древних постоялых дворов или придорожные корчмы, выстроенные позднее на старом пепелище. (В наши дни не полагается сразу же устраивать прием в честь прибывшего издалека гостя — мы сперва отправляем его в гостиницу, даем время привести себя в порядок, перевести дух. Когда-то, однако, и у нас такое отношение к гостю сочли бы чрезвычайно оскорбительным.) Итак, наши герои рано поутру снялись с бивуака и часов в девять утра подошли к Микенам. Конечно, до Львиных ворот было еще далеко. Пока что они шли через утопавшие в садах пригороды; затем — по густо застроенным домишками земледельцев, торгового и ремесленного люда предместьям, где находилось первое святилище какого-нибудь божества, возле которого путнику полагалось остановиться и после омовения рук принести жертву — немного оливкового масла, муки, — воздать хвалу за благополучное возвращение. Совершал жертвоприношение Геракл, это была его привилегия, однако он и здесь, как не один раз прежде, выразил готовность уступить эту честь своему божественному спутнику. Но Прометей, как и всякий раз прежде, отклонил ее. К этому времени наших друзей сопровождала уже, разумеется, огромная толпа, типичная для нижнего города. И множество детишек, не сводящих с героев глаз. Не сразу удалось унять их, водворить тишину, приличествующую жертвоприношению. А что началось, когда победители амазонок стали бросать в толпу лакомые жертвенные кусочки! Мы не знаем, сколько было таких остановок, пока оказались они наконец перед Львиными воротами. Вступление в крепость также сопровождалось особым ритуалом. Сперва полагалось выразить восхищение приветственными транспарантами и благоговейно запечатлеть их в памяти: ведь требовалось время, чтобы блюстители порядка могли оттеснить назад всякую мелкую сошку — обывателей, затесавшихся в колонну; требовалось время, чтобы из самой колонны вывести и оставить в назначенном месте рабов и прислужников, подводы с хозяйственным скарбом, исключая личных слуг героев и тех, кто нес дары. Далее надлежало выстроить колонну в должном порядке. Затем ворота отворялись и в них показывались не слишком сановитые представители городской власти, — краткие приветственные речи, объятия, обмен подарками. Не знаю, было ли правило, что войти в крепость мог только безоружный, да это и несущественно. Если было, то Иолай, Филоктет и другие штабные военачальники оставили свое личное оружие в специально охраняемом месте у ворот — вот и все. Возможно, однако, что этот запрет распространялся лишь на дворец.

Микенская крепость напоминает треугольник. Самая длинная, северная, ее стена — четыреста метров. Юго-западная стена по прямой — триста метров, здесь находятся и Львиные ворота. Юго-восточная стена — также триста метров. От стены до стены в самом широком месте — немногим более двухсот метров. Иными словами, она больше, чем Крепостной дворец в нашей Буде, но меньше всего района будайской крепости. Однако застроена гораздо гуще. Вы вступали в крепость через Львиные ворота и, пройдя коротким подземным ходом, справа видели продовольственные склады, затем — обнесенное стеной необычное строение круглой формы — место захоронения знати, далее шли частные дома. Приблизительно в полутораста метрах от ворот открывалась небольшая, хотя здесь, в тесноте крепости, казавшаяся просторной, площадь; на северной ее стороне высился дворец. Он представлял собою грандиозный комплекс сооружений, расположенный на самой вершине холма. Примыкавшие к нему дворы, внутренние сады, храмы занимали приблизительно гектар, то есть едва уступали кносскому дворцу. Это было трехэтажное здание с обширными подвальными помещениями, с центральным отоплением, водопроводом, ватерклозетами; в центре его располагался парадный мегарон с колоннами, огромный тронный зал, в подвалах же находились самые различные службы: устройство, приводившее в действие отопительную систему, продовольственный склад, сокровищница, арсенал, — словом, все необходимое, вплоть до казематов. В общем, дворец был вполне пригоден для размещения многочисленного царского семейства, придворных служб, высших сановников и соответственно несметного числа слуг. В подвале находилась также усыпальница царствующего семейства. Сооружение дворца началось в предыдущем столетии; в старой его части сохранилось довольно много мраморных, сужавшихся книзу колонн в критском стиле, стены же были украшены вышедшими с тех пор из моды изображениями растений и животных, причем преобладали фантастические змеевидные полипы. Но центральная часть дворца и более новые храмы, среди них и главное святилище крепости, были выстроены уже в современном стиле: цилиндрические колонны, геометрические орнаменты на стенах, в основном извивающиеся во всех направлениях ленты и спирали, создающие впечатление глубины.