Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Как поступает в таких случаях власть? Независимо от отношения к самому событию! Естественно, отдает распоряжение: праздновать! Во-первых, празднество все равно состоялось бы и без распоряжения. Во-вторых, людям полезно знать, что они празднуют не стихийно, а по указанию властей. Таким образом, прибытие Геракла стало делом государственным. Должно было им стать.

Однако нетрудно догадаться, что во дворце — независимо от того, выражалось это вслух или нет, — у каждого нашлись свои оговорки. Хотя бы то уже, что Геракл опять тут как тут. И опять — победителем. (Притом, разумеется, как всегда — в такую-то критическую минуту! — со своими бредовыми мирными прожектами. Которые вполне могут прийтись по душе кое-кому из напуганных прибрежных царьков!) Правда, на сей раз приветствия и восторги толпы разделятся между героем и знатным гостем — Прометеем. Впрочем, утешение слабое.

Но кто-кто, а Калхант, во всяком случае, свои оговорки не прятал, не таил про себя. Что мы о нем знаем? Он троянский ренегат, следовательно, фанатичный ахеец. Молодой и доктринерствующий идеолог. Обуреваемый жаждою власти (которой и добьется однажды в Микенах). Ради этого всячески ищет популярности. (Под давлением общественного мнения именно он — будучи сторонником Зевса — потребует впоследствии принести в жертву человека. Правда, всего лишь женщину: Ифигению.) Наконец, он безмерно завистлив (что и станет причиной его смерти: вскоре после Трои он встретится с провидцем, его превзошедшим, и — в буквальном смысле — задохнется от ярости). «А что, если этот бог-провидец почище меня?!» Калханту достаточно этой мысли. Он тут же, волнуясь, подымает важный принципиальный вопрос: а хорошо ли для Микен принимать у себя бога, который, мягко выражаясь, несколько запятнан? Не следует ли провентилировать у соответствующих властей, каким образом свершилось пресловутое освобождение, правомочно ли оно и что говорят по этому поводу на Олимпе? Ему, вероятно, пришла в голову даже мысль взять Прометея под арест, по крайней мере домашний. Но главное — никаких торжеств, никаких празднеств, покуда не выяснятся все обстоятельства. Решительным своим поведением — ренегатством — и благоприятным пророчеством Калхант уже приобрел во Дворце определенный авторитет. Позднее этот авторитет окажется иной раз очень неприятным для семейства. (В жестокий переплет попал Агамемнон и с ним вся ахейская знать, когда Калхант потребовал принести в жертву Ифигению. Уж очень долго радовались они тому, как ловко оседлали кровавый шовинизм — пользуясь нынешним выражением — и ханжество провидца-жреца! Позднее Агамемнон поплатился за это жизнью: Клитемнестра именно тогда окончательно его возненавидела — если вообще любила когда-либо своего похитителя и убийцу первого супруга — и не только приняла с готовностью ухаживания Эгиста, но даже убила, в сговоре с ним, царя.) Однако сегодня авторитет Калханта еще на пользу Атрею, то есть интересам государства, значит, ему обеспечена государственная поддержка. С другой стороны, представляющее государственные интересы сословие (точнее: сословие, чьи интересы представляет государство) не может все же допустить, чтобы этот сопливый щенок попросту помыкал государственным советом эллинов. Поэтому слушать его слушали, даже кивали согласно на его речи, но дух противоречия уже зудил, искал выхода. Рассуждали они так:

Если бы Зевс не пожелал, чтобы Геракл освободил Прометея, он сумел бы ему помешать.

Если по какой-либо причине Зевс чем-то отвлекся и опоздал, то за время долгого пути Геракла все же можно было выбрать момент и опять пленить Прометея, снова заковать его в цепи и даже — такие прецеденты были — поразить перуном и отослать в Тартар.

Далее: Геракл и сам — сын Зевса. Тут можно усмотреть явное вмешательство Судьбы: сын Зевса исправляет то, о чем, возможно, Зевс давно уже сожалеет.

Ну, и вообще нельзя не оказать почета Прометею — все-таки он бог, к тому же гость.

Нельзя не принять его с почетом, потому что, сказать по правде, мы и сами, члены совета, буквально помираем от любопытства, так не терпится нам увидеть его. А что уж говорить о наших женах!

И наконец, еще и еще раз: нельзя не принять его с почетом, потому что народ все равно это сделает.

Так лучше уж примем его с почетом мы и, разумеется, тотчас вовлечем в свой круг…

Правда, здесь тоже возникают некоторые трудности. Взять хотя бы царский дворец: святилище Зевса; фрески, изображающие могущество Зевса — усмирение гигантов, Иксион, Сизиф и прочие самые ужасные кары, среди них и прикованный Прометей с орлом, терзающим его печень. (Прометея, как я уже упоминал — и мы можем в этом убедиться в самых различных музеях мира, — многие путают, и нередко, с Титием. Титий действительно провинился, безобразно повел себя с Лето, матерью Аполлона, и действительно угодил за это в Тартар, где орел терзает его нутро.) Но эти трудности в конечном счете можно преодолеть: фрески с подобного рода сюжетами переписать, временно же, для скорости, чем-нибудь завесить, декорировать — как изображения на секешфехерварской фреске[31]. В связи с этим было дано распоряжение управлению делами двора, а также, пожалуй, и всему населению: каждому вменялось в обязанность осмотреть все собственные или доверенные под присмотр вазы, панно, домашние алтари и убрать с глаз долой все изображения, которые могут оскорбить чувства гостя.

А теперь по поводу плакатов. Плакаты были, не могли не быть, существовали же какие-нибудь официальные, заранее подготовленные текстовки. Ибо это в государственных интересах. Ведь народ, уж если кого-то чествует, сгоряча способен ляпнуть и что-то такое, что задевает интересы государства. Это тем более недопустимо, когда празднование санкционировано государством, — тут Калхант совершенно прав. Зевс явно примирился с освобождением Прометея, в душе он, верно, даже рад. Но если народ в увлечении позволит себе всякого рода анархистские, необдуманные выкрики, если кто-то начнет поминать обстоятельства наказания Прометея, а не то, в пылу воодушевления да еще под влиянием алкогольных возлияний, нередких в таких ситуациях, вздумает выкрикивать что-нибудь непочтительное в адрес Зевса и прочих небожителей!.. Тут уж недалеко и до беды, этого микенский двор допустить не может ни в коем случае. Особенно же при таком сложном внутри— и внешнеполитическом положении!

Зевс же, между прочим, бог гостеприимства, защитник прав гостя. (Он запретил приносить гостя в жертву, он оберегает путника от всякой обиды — вот существенные проявления духа Зевса!) Следовательно, как ни суди о деле Прометея, по до сих пор государственному совету нетрудно оправдаться в том, что Прометея приняли. А вот если Зевс скажет, мол, так и так, мне донесли (и донесут, ясное дело, донесут!), что народ микенский кричал при этом по моему адресу то-то и то-то, — нет, такое брать на себя перед Олимпом немыслимо. А значит, необходим протокольный текст, необходимы лозунги. Но какие? Приветствие Гераклу ничего сложного не представляет, оно вывешивалось уже восемь раз с большими или меньшими изменениями в тексте. На сей раз, поскольку совершение подвига потребовало особенно дальнего похода, проголосовали за формулировку «мирового значения». Мне представляется это естественным — ведь тем самым не только Гераклу приписывается «мировое значение», но одновременно как бы утверждается право Микен определять «мировое значение». А вот каким должно быть приветствие Прометею? «Приветствуем Прометея»? Невозможно. Слишком голо. Таким приветствием не встречают даже сельского судью в его деревеньке. Добавить определение? «Приветствуем великого Прометея»? М-да, определение, кажется, самое банальное, а на Олимпе уже вполне могут скривить губы: «Что значит „великий“? Почему?!» Можно упомянуть ранг его: «Приветствуем бога Прометея!» Он был богом, это общеизвестно, а вот действителен ли этот ранг сейчас? И если даже действителен, разумно ли обращать на то внимание олимпийцев?! Опять-таки — именно сейчас, при таком исключительно сложном, щекотливом внутри— и внешнеполитическом положении! (Как завидовали они удачливой Трое за то, что Прометей там проследовал лишь транзитом, причем инкогнито, быть может, даже в стенах-то ее не побывал!) А ведь нужно как-то упомянуть в приветствии и о делах его… Так они судили-рядили — предлагали, обсуждали и отбрасывали поочередно множество вариантов, пока наконец не остановились на простой, неброской, но выражающей самую суть короткой фразе: «Микены приветствуют принесшего огонь Прометея!» Только факты, никакой оценки, за такой текст государственный совет может смело постоять и перед олимпийцами. Специальные «крикуны» разгласят текст повсюду, а блюстители порядка позаботятся, чтобы то же кричал и народ — ни больше, ни меньше. Но главное — чтоб не кричал ничего иного!