Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Так что воины Геракла несколько раз по пути в Микены и «отпущение» давали своим соратникам, и совершали «жертвоприношения». А тем временем какой-нибудь торговец, государственный курьер или просто обыватель, спешивший навестить своих родственников, легко обгонял неторопкий отряд; он-то и уносил с собою — даже из-под самой Трои, а тем более из Афин, Фив — весть о том, что победители амазонок не за горами. Так что эта весть значительно их опережала. К слову, о службе информации и вообще о распространении новостей: да разве мы — мы, современные люди! — узнаем новости по радио, телевидению, из газет? Разве и сегодня — что уж скрывать! — самые пикантные, а иногда и самые важные сведения достигают наших ушей не наидревнейшим путем, из уст в уста? Так, словно Маркони, Эдисона и всех прочих не было никогда и в помине?! Кстати, обратите внимание, как оперативна эта древнейшая служба информации! За сколько времени, например, облетает из конца в конец Будапешт, один из самых больших по территории городов континента, новый анекдот либо панический слух? За какой-нибудь час, и того меньше. Так что, если давние наши предки говорили, пользуясь словами поэтов, о быстрокрылой Ириде, — намного ли они отстали от нас, именующих эту вестницу богов «телекоммуникацией»?!

Короче говоря, было бы чистой наивностью — не только неосведомленностью в делах древних, но и просто недостаточным знанием человека и общества — представить себе прибытие наших героев в Микены как-нибудь так: в башенке над Львиными воротами сидит стражник; он видит вдали облако пыли, прикладывает козырьком ладонь к глазам и говорит: «Глянь-ка, а! Чего это там?»; но вот из облака пыли медленно проступают очертания отряда… опять — ладонь козырьком, опять: «Глянь-ка, глянь! Чего это там? Всадники, пешие, колесницы… ну и ну!»; проходит еще немного времени, и вот сторожевой, словно сойдя со страниц какого-то отечественного нашего исторического романа, восклицает: «Будь я проклят, если это не отряд Геракла! Покарай меня бог, коли это не так!»

Вот уж придумают, право!

К тому времени, как на коринфской дороге показалось пресловутое облако пыли, воинов уже поджидала в полном составе депутация от города, за ней волновалась шумная толпа детишек и ротозеев, все население Микен нарядилось по-праздничному (по крайней мере та часть населения, у которой имелись праздничные наряды); город оделся флагами — то есть применительно к тем временам все ворота, общественные здания и даже дома наиболее тщеславных горожан украсились цветами и зелеными ветками; на дворцовом дворе, где обычно совершались жертвоприношения, уже сгрудились специально отобранные, безупречные во всех отношениях жертвенные коровы, козы, бараны, выстроились в ряд масла и вина; государственный совет в двадцать пятый раз обсудил порядок празднеств, места за пиршественными столами, заготовленные заранее речи, предписанные на все случаи одеяния, вообще — каждую мельчайшую деталь каждого акта и события, как тому и быть надлежит. Над Львиными же воротами два коротких приветствия-транспаранта в сжатой форме выражали значение дня: «Слава героическому сыну нашего города, одержавшему победу мирового значения!», «Микены приветствуют принесшего огонь Прометея!» И я рискнул бы даже уточнить: транспаранты располагались не один над другим (то есть соответственно один под другим), а в виде полукружия, по правую и по левую сторону арки, иначе говоря, одно приветствие кончалось возле зада того льва, что слева, другое же начиналось у зада того льва, что справа. И было это непривычно микенцам, ибо транспаранты такого рода помещали обыкновенно посередине, прямо над входом.

Боюсь, что любезный Читатель упрекает меня сейчас не столько за игру фантазии, сколько за игру его, Читателя, долготерпением. И что анахронизмы, мною допускаемые, нисколько не остроумны, ибо оскорбляют самый элементарный литературный вкус.

Сперва позвольте именно о вкусе. В эпоху, когда еще не было, так сказать, промышленности развлечений, поставляемых улице конвейерным способом, любое событие превращалось в грандиозное действо. Казнь ли через повешение, приезд ли знатного гостя — все было для людей той поры равно театром, цирком, общественной жизнью. Когда нас навещает глава какого-нибудь иностранного государства, школьников приходится собирать, чтобы организовать встречу. А попробовали бы в Микенах — да хотя бы и в Лондоне XVIII века — удержать их в стороне! Все равно что не подпускать наших детей к телевизору. Ну а «транспаранты» — были они или не были? Транспаранты — не новое изобретение! Все празднества во все времена имели свое содержание, программу, сформулированную также и в лозунгах. Эти лозунги и писались и выкрикивались. На случай, если кто-то не сумеет их прочитать. Да и как суметь тем, кто несет плакат либо идет позади него. И были, как и теперь, глашатаи, герольды, выкликатели новостей. В соответствии со степенью распространенности грамоты и с отсутствием мегафонов только того и разницы, что в те времена плакатов было меньше, а крикунов-глашатаев больше. Но они были: и плакаты и глашатаи.

Такие празднества — как бы ни были они спонтанны — всегда имеют свой порядок, свой ритуал. В старину же — когда для большинства людей это было главным развлечением — тем более. И куда более — в Микенах.

Ибо в застывших, неразвивающихся обществах вообще очень много обрядов. Их особенно много, когда вера, идея и практическое действие отдаляются друг от друга так, как это было в Элладе XIII века до нашей эры. Да и вся мифология подтверждает существование великого множества обрядов, хотя и мало освещает их характер.

Я не присутствовал при въезде в Микены Геракла и Прометея, поэтому не могу утверждать, что все происходило в точности так, как я рассказываю. Однако, надеюсь, мне удалось объяснить, почему я считаю — не слишком давая волю фантазии, — что по существу все было именно так.

Геракл был популярен в Микенах. Не нужно забывать, что первые его подвиги служили самому городу непосредственно. Но даже когда они не оказывали прямой услуги жителям Микен, рука Геракла, смело протянувшаяся в дальние пределы, была для каждого микенца словно бы его собственная рука — как будто это он, он сам, совершает те героические деяния, которые покрывают славой Микены и каждого микенца. Более того, Геракл освободил из кавказского плена одного из богов — не только освободил, но даже привез с собою в Микены. Человек улицы видит это иначе, чем господа наверху, во дворце! Геракл давно отправился в свой поход — может быть, в какой-то момент даже распространилась вдруг весть о его смерти; боги вообще не часто разгуливали по Микенам, вернее, не часто об их приходе становилось известно загодя; и вот теперь десять тысяч микенцев не просто услышат от свидетелей, что в их краях побывал бог, но сами могут стать свидетелями этого события, притом заранее уведомленные. Кто такой Прометей, они в общих чертах знали, а вот каков он — о том ходили всяческие слухи, и каждому донельзя хотелось увидеть, каков же он на самом деле. Почти каждый, правда, так или иначе, описывал другим, как бог выглядит, но в то же время сам умирал от желания убедиться воочию, так ли это. Короче говоря: популярный герой плюс особо редкий гость. Припомним, что вытворяли мы в Шиофоке в честь текстильного коммерсанта из Западной Германии. А теперь представим себе то же самое, но по отношению к богу! Даже сделав скидку на то, что микенцы самолюбивы, что они — предки великого и культурного в будущем народа, было совершенно очевидно (и это понимали все главы города): событие предстоит незаурядное, население будет отмечать его торжественно, необходимо усилить органы порядка — будет много пьяных, съедутся все окрестные проститутки. Одним словом, супер-Шиофок перед лицом суперкоммерсанта из Западной Германии.

Как поступает в таких случаях власть? Независимо от отношения к самому событию! Естественно, отдает распоряжение: праздновать! Во-первых, празднество все равно состоялось бы и без распоряжения. Во-вторых, людям полезно знать, что они празднуют не стихийно, а по указанию властей. Таким образом, прибытие Геракла стало делом государственным. Должно было им стать.

Однако нетрудно догадаться, что во дворце — независимо от того, выражалось это вслух или нет, — у каждого нашлись свои оговорки. Хотя бы то уже, что Геракл опять тут как тут. И опять — победителем. (Притом, разумеется, как всегда — в такую-то критическую минуту! — со своими бредовыми мирными прожектами. Которые вполне могут прийтись по душе кое-кому из напуганных прибрежных царьков!) Правда, на сей раз приветствия и восторги толпы разделятся между героем и знатным гостем — Прометеем. Впрочем, утешение слабое.

Но кто-кто, а Калхант, во всяком случае, свои оговорки не прятал, не таил про себя. Что мы о нем знаем? Он троянский ренегат, следовательно, фанатичный ахеец. Молодой и доктринерствующий идеолог. Обуреваемый жаждою власти (которой и добьется однажды в Микенах). Ради этого всячески ищет популярности. (Под давлением общественного мнения именно он — будучи сторонником Зевса — потребует впоследствии принести в жертву человека. Правда, всего лишь женщину: Ифигению.) Наконец, он безмерно завистлив (что и станет причиной его смерти: вскоре после Трои он встретится с провидцем, его превзошедшим, и — в буквальном смысле — задохнется от ярости). «А что, если этот бог-провидец почище меня?!» Калханту достаточно этой мысли. Он тут же, волнуясь, подымает важный принципиальный вопрос: а хорошо ли для Микен принимать у себя бога, который, мягко выражаясь, несколько запятнан? Не следует ли провентилировать у соответствующих властей, каким образом свершилось пресловутое освобождение, правомочно ли оно и что говорят по этому поводу на Олимпе? Ему, вероятно, пришла в голову даже мысль взять Прометея под арест, по крайней мере домашний. Но главное — никаких торжеств, никаких празднеств, покуда не выяснятся все обстоятельства. Решительным своим поведением — ренегатством — и благоприятным пророчеством Калхант уже приобрел во Дворце определенный авторитет. Позднее этот авторитет окажется иной раз очень неприятным для семейства. (В жестокий переплет попал Агамемнон и с ним вся ахейская знать, когда Калхант потребовал принести в жертву Ифигению. Уж очень долго радовались они тому, как ловко оседлали кровавый шовинизм — пользуясь нынешним выражением — и ханжество провидца-жреца! Позднее Агамемнон поплатился за это жизнью: Клитемнестра именно тогда окончательно его возненавидела — если вообще любила когда-либо своего похитителя и убийцу первого супруга — и не только приняла с готовностью ухаживания Эгиста, но даже убила, в сговоре с ним, царя.) Однако сегодня авторитет Калханта еще на пользу Атрею, то есть интересам государства, значит, ему обеспечена государственная поддержка. С другой стороны, представляющее государственные интересы сословие (точнее: сословие, чьи интересы представляет государство) не может все же допустить, чтобы этот сопливый щенок попросту помыкал государственным советом эллинов. Поэтому слушать его слушали, даже кивали согласно на его речи, но дух противоречия уже зудил, искал выхода. Рассуждали они так: