Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход - Андрей Анатольевич Посняков

человеческими, у каждого из которых, сзади, чернела большая дыра – как видно, менквы лакомились вкусным мозгом, пробив основание черепа, высасывали, быть может, еще у живых.

Помолившись, казаки разрушили ужасное капище, сбросив все кости и черепа в море, после чего, с чувством выполненного долга, повернули к своим и уже к полудню предстали перед атаманом с докладом.

– Капище, говорите? Черепа?

– Тако, атамане, – сутулясь, доложил Чугреев. Окладистую бороду его трепал долетавший с моря ветер: – Поганое капище мы разрушили, помолились.

– Молодцы! – внимательно слушавший доклад отец Амвросий одобрительно кивнул и перекрестился. – Так бы и дальше. Все бы их капища порушить, людоедство гнусное извести!

– Кроме черепов да костей что там еще интересного было? – полюбопытствовал Иван. – Необычного что-нибудь, что никак не могло у тупых менквов само по себе быть. Скажем, кольца золотые, браслеты, луки со стрелами?

– Не, господин атаман, ничего такого мы не видали.

– Совсем-совсем ничего?

– Я кое-что видал, – тряхнув соломенными кудрями, выступил вперед молодой казак Ондрейко Усов. – Не знаю, правда, обычное ли то али нет.

Еремеев насторожился:

– Так говори же, что?! А мы уж решим.

– Вот, – Ондрейко вытащил из-за пазухи тряпицу, развернул, высыпав на ладонь сероватый порошок, несколько похожий на пороховое зелье.

Поглядел, улыбнулся и неожиданно лизнул порок языком!

– Солено!

Атаман протянул руку:

– Дай-ка попробовать!

То же самое попросил и священник: бросив щепотку в рот, скривился:

– И впрямь – соль. Только какая-то горьковатая, думаю, что морская.

– Что, людоеды умеют выпаривать соль? – удивился Еремеев. – Да не может быть! Это же чан нужен железный, или хотя бы чугунок.

– Они могут просто на солнце выпаривать, – задумчиво пробормотал отец Амвросий. – На песке.

– На песке… – тихо повторив, Иван потрогал шрам. – Выпаривать… да не могут они выпаривать, ни на сковороде, ни на солнце! Просто потому, что не из чего – водица-то в заливе пресноватая! Откуда же соль?

– Может, источник какой есть…

– Или кто-то привез! Обменял…

– Да на что у людоедов этих менять-то можно? На черепа?

– На шкуры товлынгов… на пленников, – покачал головой священник. – Всяко может быть. А нам бы соль пригодилась! Посейчас-то есть еще запасы… а на обратный путь?

– Хорошо, – Еремеев спокойно кивнул. – Увидим людоедов, устроим налет на их стойбище – заберем всю соль.

Ондрейко Усов, услыхав такие слова, не выдержал, рассмеялся, затряс светлой небольшою бородкою:

– Вот это, атамане, дело! Я этих чертовых людоедов… Ухх!!!

Волок оказался трудным: и далеко, и дюны да камни – всем пришлось попотеть, и казакам, и девам, прежде чем струги с припасами оказались на берегу неширокой протоки, уходившей куда-то вглубь полуострова и терявшейся в густых лесах, вне всяких сомнений, населенных всякой омерзительной нечистью – зубастыми двуногими драконами да шипастыми ящерицами размером с избу. Так что путь впереди лежал не менее тяжкий, и куда более опасный, нежели только что пройденный волок.

Вымотавшиеся за день казаки, поужинав дичью и печеной рыбой, сразу же полегли спать, даже песен не пели, не сидели, как обычно, возле костров, не смеялись. Посоветовавшись с отцом Амвросием, Иван на следующее утро объявил день отдыха, что было воспринято всеми с нескрываемой радостью. Тем более – и повод имелся, да еще какой – Сретенье Господне! Двунадесятый праздник, принадлежащий Господу – память встречи (сретенья) младенца Иисуса Христа с благочестивым старцем Симеоном в Иерусалимском храме.

– Старцу Симеону было предсказано Духом Святым, что не увидит он смерти, доколе не увидит Христа, – нараспев благовестил одетый в праздничную, голубую с золотом, рясу отец Амвросий. – Переводя по приказу царя египетского книгу пророка Исайи, усомнился Симеон в том, что Спаситель родится от Девы, да и хотел было заменить слово «дева» на «замужняя женщина», но тут явился благочестивому старцу ангел красы неземной и рек, мол, он, Симеон, собственными глазами увидит и Богородицу-Деву, и сына ее – Спасителя нашего Иисуса Христа! Тако было! – осенив благоговейно внимающий люд крестным знамением, священник благостно улыбнулся и, спустившись с небес на землю, стал изъясняться попроще:

– А в народе-то молвят, дескать, Сретенье – на Сретенье зима с летом встречаются, солнышко на весну-красну поворачивает.

Выстояв молебен, казаки и русские девушки причастились и уж дальше принялись праздновать кто во что горазд. Хмельного не было, бражку не успели поставить, веселились так, на трезвую голову – пели песни, прогуливались по бережку, спали.

С подачи Насти и Авраамы девы завели хоровод, завлекая туда молодых казаков и самого атамана. Кружили, переглядывались, пели:

Здоров Богу, хозяин!

Хозяюшко, наш батюшка!

Ты спишь, ты лежишь, пробуждаешься.

Отхутай-ка окошечко,

Окошечко немножечко,

Что у тебя в доме загадано?

Покружились, попели – втянули в хоровод и нерусских девок, и Маюни – стали в «Дрему» играть: выбирали одного, тот выходил в центр круга, на левое колено садился, а все протяжно пели:

Сиди, Дрема, сиди, Дрема…

А потом ка-ак заорут:

– Выбирай!!!

Тогда «Дрема» вскакивал, хватал за руку понравившуюся, или понравившегося, или вообще кто на глаза попадет – вытаскивал из хоровода, кружил, потом оставлял вместо себя – Дремою, и начиналось все по новой:

Сиди, Дрема, сиди, Дрема… Выбирай!!!

То-то весело было, особенно когда Михейко Ослоп невзначай завалился, упал. Потом поднялся на ноги, растопырил пальца, заворчал, как медведь:

– А вот я счас и выберу, ага!

Сказал и выбрал, вытащил из круга круглолицую нэнецькую деву, красавицу с темными косами, ресницами пушистыми, как соболиная шкурка, и сияющими, словно звезды, очами. Аючей, так звали деву, Маюни ее русской речи учил, и девушка уже многие слова понимала. А как на Михейку смотрела! Шепнула даже:

– Ты сильный! Багатыр Ми-хей!

Чтоб не сконфузиться, не покраснеть, Ослопушко в ладоши хлопнул, да затянул погромче:

– Сиди, Дрема-а-а!

И странное дело, все в хороводе вроде бы одинаковы, кого хошь, выбирай… а вот для некоторых словно бы других никого и не было, только избранные: рыженькая Авраамка, понятно, кормщика Кольшу Огнева выбирала, а он ее; Настя, сверкая глазищами карими, атамана из круга вытаскивала, и – иногда – Маюни – тот вообще у всех нэнецьких девок шел нарасхват! Даже немец Ганс Штраубе – и тот в хоровод влез, вытащил статную Онисью, прильнул к груди…

– Сиди, Дрема!

Осанистые Катерина и Владилена – с косами толстыми, светлыми, а на солнышке – золотыми – тоже без кавалеров не остались, кто только их не выбирал! И смугленькую Аксинью не забывали, и веселую – с конопушками – Федору. А вот подружки ее,