Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход - Андрей Анатольевич Посняков

мотнул светло-русой челкой и поклонился. – Ты, Устинья-нэ, собралась в небесные кущи, я видел, да-а. Прости, что тебе помешал. Прости, как-то так само собой вышло. Прости.

– Да ладно тебе кланяться-то, – натянув на колени рубаху, раздраженно бросила девушка. – Тоже нашел боярышню… или царицу.

– Ты как царица, да! – вырвалось у парнишки. – Даже красивее, да-а! Очень, очень красивая ты, Устинья-нэ.

– Красивая, ишь ты. Только краса-то моя теперь никуда…

– Ах, не говори так, Устинья-нэ!

– Как-как ты меня называешь?

– Устинья-нэ. Нэ – по-нашему значит девушка, дева, – усевшись на корточки, охотно пояснил Маюни.

Большие, чуть вытянутые к вискам глаза отрока сверкали точно два изумруда.

– Что пялишься? – Устинья недовольно отодвинулась в сторону, в самую болотную грязь!

Подросток не выдержал, хмыкнул.

Девушка тут же ожгла его взглядом:

– Смеешься?

– Да я… ты грязная очень… смешная… и красивая, да-а.

– Да что ты на меня уставился-то?! – со слезами на глазах Устинья вскочила на ноги. – Иди отсюда давай. Ишь ты – смешная я, грязная… Еще забыл сказать – дура!

– А вот это я и хотел спросить, да-а. За тем и шел.

– Что-о? – девчонка удивленно, уже без всякой досады и злобствований, округлила глаза – это же надо же! За тем и шел. Узнать, дура или нет – так, что ли?

– Угу, – охотно кивнул остяк.

Устинья окончательно опешила:

– И-и-и… зачем ты это хотел знать?

– Атаман поручил одно важное дело, – пояснил Маюни. – Вот я и не знал, справишься ты или нет. Если глупая, то…

– Я – глупая?!

Несостоявшаяся висельница взвилась, словно рассерженная рысь! Взметнулись копной обрезанные до плеч волосы, очи та-акой синевою сверкнули! Куда там атаману. Даже Маюни – в общем-то, не трус, – и тот испуганно подался назад, едва не свалившись в трясину.

– Я – дура?! Ах ты ж, мелочь пузатая, сидит тут, рассуждает… Я… я тебя сейчас ударю, хочешь?

– За что же? – отрок проворно отскочил за елку. – Я ведь просто спросил, да-а.

– Спросил он… – несколько успокоившись, Устинья покусала губы.

Ах, как она сейчас была прелестна! Юная, стройненькая, растрепанная, раскрасневшаяся от гнева, с синими пылающими глазами и упругой, вздымавшейся под тонкой рубашкою грудью.

Отрок аж потом изошел. Весь.

– А ну, не молчи, отвечай! – изловчившись, девчонка схватила Маюни за руку – тоненькую, смуглую… казалось – сожми покрепче и переломится. Да и сам паренек был, в общем-то, хрупкий – как любой из его народа яс-ях и любой из братьев – манси.

Устинья устыдилась:

– Извиняй, если больно… Но все равно – говори! Что за дело? Что сверкаешь глазищами? И впрямь думаешь, что дура? Ан нет! Я, если хочешь знать, даже псалтырь читать могу, если буквицы крупные.

Отрок хлопнул ресницами:

– В самом деле буквицы знаешь, да-а?

– Сказала же – знаю! Аз, буки, веди, глагол…

– У-у-у-у! – уважительно прищурился Маюни. – Теперь вижу – не дура. Атаман сказал – тебя моей речи учить, да-а. А я вот подумал – и речь народа ненэй ненэць ты понимать будешь, как и я – хоть немного. Научу. Раз ты умная – да-а.

Поговорив с десятниками и наметив план дальнейшего похода, Иван уселся здесь же на бережку, у дальнего струга, и, забывшись, начал рисовать прутиком на озерном песке. Точно так же, как только что чертил схемы – толковые, четкие, красивые. Он с детства любил что-нибудь чертить, рисовать – сторожевые башни, воинов с пушками и пищалями, всякие смешные рожицы, коров, птиц. Углем рисовал на дощечке, да на старой печи, а лет в семь нарисовал на воротах пьяного сторожа Хвастушу. Да так похоже, что всякий Хвастушу узнавал, смеялся… Нет, не то чтобы Еремеев захотел бы вдруг иконы рисовать, хотя, наверное, и вышло бы – и очень даже неплохо, но… Вот до сих пор – едва только входил Иван в церковь, первым делом смотрел на иконы, и не столько молитвы да жития святых вспоминал, сколько любовался: как краски смешались, легли, как лица ангельские выписаны, фигуры. Из-за этого Еремеев никогда не любил оклады – считал, что истинную-то красоту они под собой прячут! Из-за этого как-то в юности даже с дьячком чуть было не подрался, а позже, уже будучи ратником известным, как-то на Москве увидел в доме одного богатого купца картину, написанную каким-то фрязином – горы, лес, море! И так все там было выписано – и травинки, и цветы, и облака – прямо как живое! Затосковал тогда Иван, в кабак пошел да напился – все думалось: а вот бы и мне так? А смог бы? Чтоб краски так вот на холстину легли, а потом, словно бы по какому-то непонятному волшебству – ожили, заиграли! Как у того фрязина – чувствовалось, как дул по полотну ветер, как нарисованные деревья дрожали. Что же, этот фрязин – колдун? Да нет, не колдун – «поэнтер» – «художник» – вот такое слово новое было.

Этой страсти своей Иван, став воеводой, стеснялся, старательно гнал из головы и никогда никому не выказывал. Никогда! Никому! Потому что знал – это была слабость. А слабость воеводы неизбежно вела к гибели его самого и подчиненных ему людей. Быть слабым… нет, не так – не стесняться своих слабостей – это себе не многие могли позволить, только очень богатые и знатные люди. Почти никто.

Выгнал Иван из головы свою слабость… а она в сердце осталась! И когда разум отвлекся – на тебе! Пока атаман сидел да задумчиво смотрел на озеро, рука его, словно сама собой, вырисовывала прутиком на песке страшно знакомое личико… Вот милый подборок, губки приоткрытые, тонкий прямой носик, очи с ресницами пушистыми, долгими, небольшие – стрелочками – брови, локоны… вот так вот они падают – водопадиком – на плечи. Эти – потемнее, а эти вот – светлые. Как их изобразить-то…

Задумался молодой человек, замечтался, про все позабыв – только милое личико перед глазами видел, и даже легкие шаги позади не услыхал, не почувствовал…

– Ой! – чуть посопев, нерешительно произнесли за спиною. – А это… Я, что ли? Господи… похоже-то как!

Резко обернувшись, атаман быстро стер сапогом рисунок и, строго взглянув на подошедшую Настю, недобро сверкнул глазом… нарочно недобро сверкнул, смущение свое скрывал, слабость:

– Ну? Что хотела?

– Ничего, – пожав плечами, девушка нахально уселась рядом. – Ты Маюни спрашивал, атаман.

– Спрашивал.

– Они с Устиньей пришли только что. Я обломок ему показала, Маюни сказал – ненэй ненэць. Их весло. Может быть, даже того, убитого.

– Ну, убитого – вряд ли, – улыбнулся Иван. – Мы уж от тех мест далече. А вот его соплеменники