Прорвемся, опера! Книга 4 - Никита Киров

Должно быть, я говорил странно, путано. И в душе в этот момент скользнуло понимание… вот сейчас я увижу разочарование в её глазах, вот как у моих жён было. Бывает, что в какой-то момент в голову лезет работа вперёд всех мыслей — и момент оказывался самым неподходящим, так что женщины очень расстраивались из-за этого, что думал я не о них, а о всяких убийцах и бандитах.

Но Ирина была из другого теста, и этот азарт поимки злодея был следачке хорошо знаком.

— Давай подброшу до милиции, — с жаром предложила она. — И ты посмотришь, и я тоже гляну.

— Погнали, — с улыбкой проговорил я.

Глава 15

— А ты чего здесь делаешь, Василий Иваныч? — бросил я, забегая в кабинет.

Ждавший меня в кабинете Сан Саныч тут же подбежал, радостно скуля и виляя хвостом, будто я оставил его здесь не несколько часов назад, а на пару лет. Попрыгав передо мной, он попытался всучить мне обслюнявленную жёваную кеглю.

— Проводил своих, на электричку посадил, — довольный Устинов прихлёбывал чай. — И на работу решил зайти.

Вид у старого опера такой счастливый, что даже будто его усы воспрянули духом, а сам он не выглядел уже на пятьдесят с хвостиком, а лет на десять помолодел.

— В следующее воскресенье к ним съезжу, — продолжал он. — А то, говорит, холодом от окна несёт и от двери, ремонтировать надо, а это ж как морозы бахнут — задубеют… Ирина Константиновна, здравствуйте! — Устинов заметил её. — Давно вас не видел, а то к нам только Димка и Генка ходят.

— Здравствуйте, коллеги! — Ирина встала на пороге, и Сан Саныч уже крутился возле неё, виляя хвостом так, что аж задница ходила ходуном. — А у нас тут… следственный эксперимент намечается.

Отделение сейчас не в полном составе. Кроме Устинова, за столом Толика сидел задумчивый Витька, размышлял о чём-то своём, разглядывая дорогой японский кассетный магнитофон с ползунками эквалайзера впереди. Кто-то принёс технику Толяну на ремонт, ну, теперь будет дожидаться, когда тот выпишется из больницы. Якута и Сафина где-то не было.

Я с размаху уселся на свой стул, из-за чего он протестующе скрипнул, но выдержал, и достал большой ключ из внутреннего кармана. Это от моего сейфа, и в нём было то, что я пока не передавал в материалы по маньяку. Разве что струну я утром оставил Кириллу, чтобы заслал в область — через эксперта всегда быстрее, чем если следак на поклон пойдет к криминалистам главка.

У меня же остались только фотографии жертв, которые мы нашли в их личных вещах. Я отложил себе несколько подходящих. Сканера у нас не было, да и компьютер только у Шухова в кабинете, а до смартфонов или хотя бы мобил с камерами ещё несколько лет. Вот и приходилось сознательно нарушать правила — чтобы снимки лежали у меня, а не в деле.

Но убитые при жизни любили фоткаться, и было из чего выбирать, вот у меня и остался цветной снимок каждой жертвы. Был снимок Тимофеевой, пару снимков Зиновьева я взял у Кирилла, он тогда показывал мне стопку только что проявленных фотографий, и Филиппова у меня тоже есть. Все снимки свеженькие, нет ни одного старше года.

Нет только фотокарточки рыжей Юли, я у неё не просил, но она-то жива и здорова — помню, как она выглядит. Это же как ориентировка, сводка, приметы, которые я, опер, машинально заносил себе куда-то на подкорку.

— Смотри, Ира, — я достал из ящика стола массивную поцарапанную лупу и начал показывать.

Первым мне под руку попался снимок Тимофеевой. Скорее всего, сделано под прошлый Новый год, на плечах у неё сверкающая мишура, а за спиной — ковёр на стене и ёлка с игрушками. Тимофеева уже порядком пьяненькая, раскраснелась и глаза довольные.

— Вот, пошла по такой судьбе, — Устинов встал рядом и вгляделся в снимок первым. — Я тогда ей говорил, девочка, у тебя такие глаза красивые…

— Изумрудно-зелёные, — сказал я. — Яркий оттенок, я такого не видел, только в кино.

— Ну да, он редкий, — старый опер кивнул. — В наших краях встречается… почти не встречается, вообще, мало у кого видел. Вот оттенки куда чаще.

— А вот смотри, — продолжал я, — Зиновьев Миша, ходил по путанам во всякие бордели, запал там на Тимофееву, потом её воспитывал, ударил даже. А она говорила — мальчик с красивыми глазками, всё жалела его. Смотри…

Зиновьев на фотке сидел на природе с какими-то бритоголовыми типами, готовили шашлык, видны шампура на кирпичах. Лето, все голые по пояс, я выбирал, чтобы были видны татуировки, только некоторые в майках. Миша тоже пьяный, лыба до ушей, в одной руке бутылка местного пива из толстого зелёного стекла с серой бумажной этикеткой, в другой — шампур с куском обгорелого до состояния угля мяса. На вытянутой лямке белой майки — пятно от кетчупа. И амулет его со свастоном на месте. Значит, ещё летом он связался с нациками, а Сафронов просто прибыл на уже подготовленную почву.

— У него оттенок… — я показал карандашом, — вот на этом фото хорошо видно. Если просто смотреть издалека — глаза, вроде, голубые, но вот при свете солнца — зелёно-голубые, почти бирюзовые, и зелёный оттенок заметен сильно.

— Вот тут как зелёный, — сказала Ирина, показав ногтем на другую фотку, где он сидел в спортзале с гантелей в руках.

— Ну, по сути, это тоже считается зелёным, — Устинов поправил усы.

— Вот Фёдорова, медсестра, — я взял третий снимок.

И снова застолье, и снова пьяные, фотка чуть смазана. Пришлось повозиться с лупой, чтобы разглядеть лицо. Заодно я вспомнил, как в первой жизни так же разглядывал фотку одной из будущих жертв душителя. Глаза у той были серо-зелёные…

А вот Тимофееву я тогда не видел, ни живой, ни мёртвой. Скорее всего, маньяк спрятал тело там, где его так и не нашли, или нашли, когда уже опознать её было совсем невозможно. Но она явно погибла, ведь у неё-то цвет глаз как раз подходящий. Да и бабочка, гадина, не упустит своего шанса всё повторить, как было.

И у продавщицы, с которой я недавно разговаривал, глаза были серо-зелёные, но я потом подойду к ней и посмотрю внимательно…

—