И всё равно люби - Кэрри Браун

Наконец она услышала, как он вышел из комнаты. Потом его шаги вниз по лестнице. Потом обратно. Показалось? Рут сидела в кровати, по лицу текли слезы.

Нет, Питер не вернулся.

Рут не могла в это поверить.

В Бостоне, где ей сделали аборт, Рут очнулась от беспокойного сна, в животе все болело. Она лежала на кушетке в какой-то комнате с высокими окнами, рядом стояла темная вешалка, висело зеркало, в котором отражалась какая-то старинная карта в раме. Как она сюда попала? Голова болела так, словно ей выдрали зубы.

В доме было тихо. Дверь в комнату была приоткрыта. Трясущимися руками она надела трусы, чулки, юбку – вся ее одежда, аккуратно свернутая, лежала рядом на маленьком столике. Туфли стояли рядышком возле кровати.

Ноги подкашивались. И пол вроде бы тоже покачивался. Рут опустилась на стул, голову уткнула в колени и сидела так, пока головокружение немного не унялось.

В коридоре никого не было, не было никого и в темной кухне, к которой привел ее пустой коридор. Она зашла в дом сразу после полудня с черного хода, как и было велено, и позвонила в дверь. Теперь, пробираясь обратно мимо молчаливой кухни и гостиной, она поняла, что уже почти стемнело. И она совершенно не представляла, как найти ту дверь, через которую она попала сюда. Прошла через такую же пустую столовую и увидела холл – по всей видимости, это парадная дверь.

У входа в тускло освещенной передней на вешалке висел мужской черный плащ. Дверь была украшена двумя витражами, необычайно пестрыми – два петуха распушили хвосты, а вокруг них вьются яркие цветы.

Рут, сжимая руками сумочку и пальто, с минуту разглядывала крошечные звездочки цветов вокруг когтистых петушиных лап. Пока она стояла так, двери в переднюю вдруг распахнулись. Показалась женщина средних лет – в густых каштановых волосах, разделенных пробором, кое-где пробивалась седина. Не проронив ни слова и не глядя на Рут, она пересекла коридор – так, словно Рут была невидимой. Открыла входную дверь и вышла на улицу, оставив дверь полуоткрытой.

– Если что-то пойдет не так, – не оборачиваясь, сказала она, – вам надо будет обратиться в больницу. А здесь вы никогда не были. Помните это.

Рут поколебалась – стояла оглушенная, едва переводя дыхание от острой боли внизу живота. Она понимала, что ее выпроваживают, но не знала, как спросить о боли – должно ли так быть или нет. Когда она проходила мимо женщины, ей показалось, что лицо и шея той покрыты цветными пятнами – это плясали узоры витража.

Элли, подружка, ждала ее в машине у обочины. Начало моросить. Рут распахнула пассажирскую дверцу.

– Боже, как же ты долго, – выдохнула Элли, когда Рут уселась в машину. На лице ее был испуг. – Я тут уже несколько часов круги наматываю вокруг квартала. Ты выглядишь ужасно. Все нормально?

Через сутки Рут лежала в кровати, стуча зубами, в бреду. Сначала она не узнала Мэри Хили, которая стояла на своей единственной здоровой ноге, держась за косяк у двери в ее спальню.

За все те годы, что Рут жила в ее доме, Мэри ни разу не поднималась наверх.

– Как ты сумела подняться? – спросила Рут, с трудом отрывая голову от подушки.

Мэри вошла в комнату и положила руку на лоб Рут. А когда увидела простыни, вскрикнула.

Рут утопала в крови.

– Я немедленно звоню доктору Ван Дузену. Что случилось, Рут? Что ты натворила?

Когда Рут выписали из больницы, ее снова привезли в дом к Ван Дузенам. Ну да, ей снова было некуда больше идти. Мэри, еще более беспомощная, чем прежде, теперь и вовсе не справится.

Поначалу Рут надеялась, что получится все исправить – что все то, что она наговорила тогда Питеру, когда сообщила ему о своей беременности, можно будет как-нибудь отменить, и он вернется домой и будет о ней заботиться. Что они все расскажут его родителям. При мысли об этом Рут испытывала одновременно и страх, и облегчение. Ей казалось, что решением проблемы ее беременности – да, она никогда не произносила про себя слова «ребенок», оно придет позже, вместе с печалью, которая уже никогда не оставит ее, – станет доброта – та доброта, которую все они испытывают друг к другу. Просто они с Питером пока не готовы иметь ребенка. Рут хотела учиться, хотела в колледж. Хотела стать кем-то.

Питер попросит прощения. Она попросит прощения.

А потом они с Питером объявят о помолвке, а еще через какое-то время поженятся, как и положено. И все простится, и все забудется.

На самом деле, как Рут узнала впоследствии, она чуть не умерла от заражения. Снова у Ван Дузенов, в той же кровати, где она провела первые дни после ареста отца пять лет назад, Рут спала без просыпу с таким же ощущением полного изнеможения. Миссис Ван Дузен приносила ей еду, но не разговаривала с ней. Ни о каком счастливом будущем не было и речи – Рут наконец поняла, как же глупо было с ее стороны так размечтаться. Миссис Ван Дузен выглядела ужасно – посеревшее одутловатое лицо, сухие ломкие волосы.

За последние два года они виделись лишь пару раз. То, что рассказывал о матери Питер, наполняло Рут жалостью ко всей их семье: непрерывные суматошные звонки – миссис Ван Дузен целыми днями названивала мужу, долгие часы в церкви – она вцеплялась в податливого преподобного отца и изводила его разговорами, и дома – беспокойно ходит по комнате, размахивает руками, кожа в уголках рта покраснела, потрескалась, руки непроизвольно подрагивают… Отчасти помогали курсы лечения в больнице, но эффект был непродолжительным.

Все это в сочетании с рассказами Питера о бесконечном терпении доктора Ван Дузена глушило накопившееся раздражение Рут против миссис Ван Дузен. Но однажды утром она все-таки не выдержала: когда миссис Ван Дузен принесла ей на подносике чай с тостом, Рут решительно села в кровати.

– Где Питер? – спросила она.

Лицо миссис Ван Дузен окаменело.

– Я не знала, что мне делать. Не знала, как еще поступить, – продолжала Рут. – Я хочу знать, где Питер.

Миссис Ван Дузен не смотрела на нее.

– Я не могу разговаривать с тобой, Рут, – ответила она, помолчав, и голос ее дрожал. – И никто не станет с тобой разговаривать в этом доме, – добавила она и вышла из комнаты.

Рут поняла, что их с Питером разлучили намеренно. Что ее не подпустят к нему. Что Ван Дузены не могли и никогда не согласятся видеть ее в качестве своей приемной дочери.

Она, Рут, не может быть женой сыну Ван Дузенов. Теперь ей стало это ясно.

Она никто, она всем чужая – ничто не изменилось.

Той ночью, в ночной рубашке добравшись до ванной и уцепившись за край раковины – в доме стояла мертвая тишина, Питера явно куда-то услали – она затолкала в рот две пригоршни детского аспирина со вкусом апельсина – все, что смогла отыскать в домашней аптечке. Рут методично разжевала их – казалось, будто она жует землю – и проглотила. И ее тут же вырвало.