И всё равно люби - Кэрри Браун

Взяла под мышку пальто, сумочку и перчатки, также позаимствованные у Салли.

Отец ее был вором и убийцей, а мать вообще неизвестно кто. А она сама вот… что ж, а она сама – молодая женщина, которая скоро окончит Смит-колледж в штате Массачусетс.

И в один прекрасный день она станет знаменитым редактором… Или каким-нибудь ученым. Профессором истории, например. А может, пианисткой или художницей. Она еще не решила, кем будет. Но сначала она пойдет на это свидание сегодня вечером – такая вот маленькая победа воли над темными страстями.

– Выглядишь потрясающе! – восхитилась Салли, посылая ей воздушный поцелуй от дверей. – Встретимся внизу, они уже ждут.

Если спуститься на половину лестничного пролета, можно увидеть арку, которая ведет в гостиную внизу.

Салли и ее кавалер – парнишка с орлиным носом, в твидовом пиджаке, с комично торчащей трубкой в углу рта – стояли перед выложенным плиткой камином.

На диване высокий молодой человек читал газету, колени его торчали чуть ли не выше ушей. На одной ноге коричневый носок съехал, обнажив щиколотку.

Рут остановилась. К щекам хлынул жар. В ушах зазвенело.

Питер был коротко подстрижен. Никаких больше мягких пшеничных локонов, ниспадающих на высокий лоб. Яркий свет резко вычерчивал линию шеи и плеч. С тех пор как Рут видела его в последний раз, он словно на полфута вырос и на десять лет повзрослел.

Рут нащупала рукой перила и вцепилась в дерево, которое от ее ладони тут же стало влажным и липким. Бешеная радость охватила ее.

Питер поднял голову. И уронил газету. Потом медленно поднялся.

– Рут, – сказал он. – Рут.

Приятель Салли недоуменно переводил взгляд с Рут на Питера и обратно.

– Вы что, знакомы, что ли? – вынув изо рта трубку, ошарашенно спросил он.

Гостиная в их общежитии – Талбот-хаусе – была обставлена темными плетеными креслами, рядом стояли торшеры – их круглые абажуры со складочками цветом напоминали древние пергаменты – и столы с расшатанными ножками – за ними девушки готовились к занятиям, вязали или играли в карты. На окнах висели тяжелые шторы, тоже со складками по верху. На каминной полке красовались два чучела: лисы с ярко блестевшими глазами и белого горностая, присевшего на задние лапы и поднявшего одну переднюю лапу с черными пятнышками – даже чучелом он не утратил природной тревожности. Кто-то подарил их колледжу – то ли чей-то чудаковатый муж, то ли отец, то ли дядя выпускницы, некогда учившейся здесь, в Талботе. Рядом со зверюшками кто-то пристроил два листочка картона, на которых девичьей рукой было выведено: Люси и Рики. Иногда горностаю надевали вокруг шеи повязку на манер елизаветинских слоеных воротников, но сегодня, отметила про себя Рут, ее не было. Подняв лапу, горностай глядел точно поверх головы Рут.

С лестницы и из столовой доносились звуки ужина, долетали обрывки девчоночьей болтовни. Рут уловила знакомый запах субботнего ужина – гороховый суп с копченостями и имбирное печенье.

Пруд в кампусе крепко замерз неделю назад. Вчера Рут с девчонками катались по нему прямо в туфлях – истерически хохоча, толкались, падали, размахивали руками. У нее не было коньков, да и кататься она не умела, но это не имело никакого значения. Снег картинно засыпал все вокруг – словно художник провел кистью по еловым лапам.

Это был мир, в который она чудесным образом попала и протащила сюда свое выдуманное прошлое, выдуманных родителей, трагически погибших в автокатастрофе: хорошенькую Аниту и мужественного Карла, оба были ботаниками, так определила им Рут. В первые свои дни в колледже она в одиночестве бродила по Ботаническому саду, читала надписи и запоминала названия: Adonis amurensis Fukujukai – цветет рано, даже когда еще не сошел снег, Abutilon x hybridum – цветущий клен или японский фонарик, Aconitum japonicum – капюшон японского монаха.

Она совсем не знала ботаники, но история склеилась сама собой – она просто подставила названия растений из Юго-Восточной Азии, и за ними в путешествие по рассыпанным архипелагом японским островам отправились ее родители – они плыли по извилистым каналам, к которым склонялись понурые ивы, купались в горячих ключах на покрытых снегом горных вершинах, палочками кормили друг друга морскими ежами и черным рисом. Однажды дождливым днем Рут пару часов просидела в оранжерее, рисуя разноцветными карандашами орхидеи, потом крошечными буквами подписала рисунки – сопя от усердия, вывела буквы с другим наклоном, непохожим на свой убегающий вправо почерк – и подписала выдуманными инициалами матери.

Сочинить прошлое оказалось отдельной работой, но на поверку не слишком сложной. В сущности, гораздо труднее было понять, где же остановиться. Ее так и подмывало все дальше и дальше придумывать то, чего у нее никогда не было, то, что ей так хотелось иметь: знаменитое куриное рагу ее мамочки, рассыпчатый рис, торт «Черный лес» – или невероятные па, которые папочка выделывал на танцплощадке.

И вот теперь в гостиной Талбот-хауса Питер – тот самый Питер, который знает ее настоящую, знает о ней все – глядит на нее.

Она уже забыла, каково это, когда тебя знают.

Питер не двигался. Она знала, он ждет ее реакции, и чувствовала, что эта реакция в эти мгновения складывается в ней, хотя ей еще не был ясен его приговор. Мелькнула мысль: а что будет, если она сейчас попросту развернется и убежит вверх по лестнице? Он пойдет за ней?

Что ж, во всяком случае, она видит, что он потрясен не меньше ее.

Ну да, конечно, это же свидание вслепую. Наверняка ему так же не сообщили ее имени.

Она вспомнила Карла и Аниту, вспомнила, как сильно они любили друг друга – в ее воображении. Бродя однажды по антикварному магазину в Нортхэмптоне, она наткнулась на альбом со старыми фотографиями – в тяжелом кожаном переплете с тиснеными лилиями. Рут потихоньку вытянула из него две фотографии: Карл и Анита выходят из церкви, крошечная ручка Аниты, туго затянутая в перчатку, покоится на локте Карла, другой рукой она прикрывается от дождя из конфетти. На другой фотографии запечатлены Карл, Анита и малышка Рут – ее личико в чепчике не разглядеть, крестильное платьице аккуратно расправлено у Аниты на коленях, Карл стоит позади, положив руку ей на плечо.

На той фотографии за их спинами наряженная елка с зажженной гирляндой.

Конечно, Рут знала, что все это выдумка – что все это не ее, – и все равно иногда доставала эту фотографию и долго глядела на младенца.

За годы пребывания в колледже ей пришлось продемонстрировать фотографии лишь несколько раз – и всякий раз после она тщательно заворачивала их в папиросную бумагу и укладывала на дно комода. И всякий раз это действие вызывало в ней такое волнение, что она едва сдерживала слезы.