Демонология и охота на ведьм. Средневековые гримуары, шабаши и бесовские жонки - Марина Валентиновна Голубева

лицо царю, орали на разные голоса да мяукали. Загорелась солома, поднялись клубы черного дыма, а из того дыма вылетело множество сорок, в которых превратились ведьмы. Разгневался Иван Грозный, что проклятые бабы его в глаза обманули, и проклял их, присудив оставаться навеки сороками. С тех пор те ведьмы так птицами и летают, но ни одна сорока больше в Москве не водится и ближе чем на 60 верст к столице не подлетает[254].

Активизация антиведовских процессов в XVI–XVII веках заметна еще и в силу того, что документы, связанные с этими делами, неплохо сохранились. Они всегда привлекали большой интерес и хорошо описаны исследователями XIX века. Понятно, что изучать дела ведьм и колдунов интереснее, нежели воровские.

Большинство серьезных ведовских процессов XVI–XVII веков касаются государственных преступлений против членов царской семьи. Это разные виды порчи, заговоров и наговоров. Основанием для возбуждения подобных дел были доносы, которые нередко писали с целью отделаться от соперников или оговорить врагов. И если жалобы простолюдинов на колдовство часто даже не расследовали, то любой умысел по отношению к царской семье наказывался строго.

Случай с приворотным корнем уже был описан, но это не единственная подобная история. В ноябре 1638 года Мария Сновидова, одна из мастериц царицы Евдокии Лукьяновны[255], сделала «извет» (донос) на другую золотошвейку Дарью Романову: дескать, та сыпала какой-то песок на след государыни, а еще знается с подозрительной «жонкой», что слывет ворожеей.

По этому делу был учинен розыск, порученный окольничему Стрешневу и дьяку Тараканову. Они провели строгий допрос с пыткой, спрашивая Романову, как и для чего та сыпала песок на царицын след, какая баба и ради чего к ней приходила и не умыслила ли Дарья с той бабой государыню извести. Под пыткой Романова созналась, что действительно ходила к бабе-ворожее Настьке за Москву-реку. Познакомила ее с ворожей другая мастерица. Но ходила Дарья за приворотной солью для себя, чтобы ее муж любил и был к ней добр. А на государыню обвиняемая ничего не умысливала и песку не сыпала.

Полет ведьм на Лысую гору

Журнал «Всемирная иллюстрация», 1874–1 / Wikimedia Commons

К делу была привлечена и ворожея, но она все отрицала, в том числе знакомство с царицыными мастерицами. Но колдунья Настька подробно и обстоятельно рассказала о своем ремесле, клиентах и других ворожеях, которых тоже привлекли к дознанию, хотя они к делу причастны явно не были. Если почитать материалы этого дела, можно много интересного узнать о разных приемах ведовства на Руси того времени.

Под пыткой ведьма Настька все же созналась (или придумала), что давала Дарье заговоренный пепел от сожженной ее сорочки, чтобы посыпать в том месте, где царица ходит. Тогда государыня и государь, переступив пепел, будут к Дарье милостивы и помогут решить ее дело. Но ни о какой порче и мысли не было.

На беду обвиняемых, во время процесса после непродолжительной болезни умер пятилетний царевич Иван Михайлович, а некоторое время спустя скончался и новорожденный царевич Василий. Эти смерти связали с колдовством, и привлеченных к суду ворожей снова пытали, на сей раз жестоко, и огнем жгли. Вскоре после этих пыток две самые старые колдуньи умерли, а остальных подсудимых приговорили к ссылке в Сибирь и в Вятку. Однако, несмотря на пытки и трагические события в царской семье, смертный приговор по делу о колдовстве вынесен не был[256].

При царе Алексее Михайловиче у боярина Семена Стрешнева по обвинению в волшебстве отняли боярство и сослали в Вологду. Чтобы помешать браку Алексея Михайловича с Натальей Нарышкиной, обвинили в колдовстве боярина Матвеева, чьей воспитанницей была Наталья Кирилловна. Но и эти дела тоже обошлись без смертной казни.

Но были, конечно, и казни, особенно когда речь шла о преступлениях государственной важности. Например, в 1689 году Андрея Безобразова обвинили в том, что среди своих крестьян он искал ворожей и колдунов, чтобы околдовать царя Петра и его мать. По итогам судебного процесса вина Безобразова была признана и ему отрубили голову, а двух колдунов, с которыми общался заговорщик, сожгли вместе с мешками их трав и зелий. Жену же Безобразова приговорили к пострижению в монахини за то, что не донесла на мужа.

Наказание за колдовство всегда было довольно жестоким. Например, в 1648 году белеевский помещик написал донос на своего крестьянина, у которого обнаружилась «колдовская бумага», видимо с заклинанием. И хоть крестьянин утверждал, что ни разу этим заклинанием не пользовался, его все равно признали виновным в колдовстве. По приговору ту самую бумагу надлежало сжечь у виновного на спине, а затем высечь его кнутом. В подобном деле 1694 года осужденного приговорили к такой же каре.

В 1730 году специальный указ Сената определил сожжение наказанием за волшебство, но на деле государственные суды такой приговор выносили редко. По крайней мере, все исследователи колдовства в России, как отечественные, так и западные, подчеркивают отсутствие системности в преследовании чародеев и ворожей.

Самым массовым процессом русской охоты на ведьм стало дело лухских колдунов. В 1656–1660 годах в селе Лух под Москвой к делу о колдовстве было привлечено двадцать пять человек. Большинство из них были мужчины, которых обвиняли в том, что они наслали порчу на сорок пять человек, вызвав эпидемию припадков у тридцати трех женщин и двух мужчин, а также импотенцию у десяти мужчин. После расследования суд приговорил к казни за колдовство пятерых: четверо мужчин были сожжены, одной женщине отрубили голову[257]. Отметим, что самый крупный ведовской процесс в России по массовости не идет ни в какое сравнение с западноевропейскими судилищами.

Преследования ведьм и колдунов на Русской земле отличались не только намного меньшим масштабом. Яков Канторович, изучавший отношение общества к колдунам и ведьмам как на Западе, так и в России, считал:

Производившиеся у нас процессы по обвинению в колдовстве не имели ничего общего с процессами западными. Эти были большей частью обыкновенные гражданские иски, возбуждавшиеся против тех или других лиц (преимущественно женщин), обвиняемых в причинении вреда посредством колдовства[258].

Такого же мнения придерживается и российский ученый польского происхождения В. Б. Антонович (1834–1908), исследовавший историю колдовства на Руси и в Российской империи. Он отмечает, что судебные разбирательства, связанные с колдовством, в России никогда не достигали того уровня жестокости, который был характерен для светской власти Германии и инквизиторских кодексов. Наказание за колдовство ограничивалось штрафом и церковной епитимьей. Исключения составляли процессы, связанные с попыткой нанести вред царской семье[259].

Вот несколько наиболее характерных примеров «бытового колдовства» из судебных дел, собранных В. Б. Антоновичем.

В начале XVIII века в Каменецком магистрате[260] разбиралась жалоба Петра Дерочевского на нескольких