Две недели на Синае. Жиль Блас в Калифорнии - Александр Дюма

земле, проявляющуюся на чужбине особенно пылко и благоговейно. Я призвал на помощь все свои воспоминания о Франции, и каждый ее уголок всплывал в моей памяти, окруженный ореолом поэзии, которой я не замечал, находясь там, и которую ощутил теперь, оказавшись далеко от родины. Я расска­зал Бешаре о Нормандии с ее высокими обывистыми берегами, ее безбрежным и беспокойным океаном и ее готическими соборами; о Бретани, этой древней родине друидов, с ее дубовыми лесами, ее гранитными дольме­нами и ее народными балладами; о Южной Франции, которую римляне превратили в свою излюбленную про­винцию, сочтя ее ни в чем не уступающей Италии, и где они оставили те гигантские сооружения, какие способны соперничать с постройками в Риме; и, наконец, о Дофине с его заоблачными горами и изумрудными долинами, с поэтичным преданием о его семи чудесах и ослепитель­ными радугами его водопадов, о мелодичном шуме и восхитительной свежести которых я тосковал в эту минуту, как никогда прежде. Бешара слушал мой рассказ, проявляя все возраставшее сомнение; наконец он уже не мог скрывать своего удивления, и мне стало ясно, что он пребывает в убеждении, будто я, художник по роду заня­тий, нарисовал перед ним эти картины, безоглядно отдавшись прихотям своего воображения. Тогда я поин­тересовался у него, что необычного и невероятного нахо­дит он в моем рассказе. Какое-то время он собирался с мыслями, а затем, после минутного молчания, ответил мне:

— Послушай! Аллах создал квадратную землю и усеял ее камнями. Покончив с этим первым делом, он спу­стился вместе с ангелами и, воссев, как тебе известно, на вершине горы Синай, являющейся срединой мирозда­ния, начертил большую окружность, которая касалась четырех сторон квадрата. После этого он приказал анге­лам побросать все камни из круга в углы, соответству­ющие четырем сторонам света. Ангелы исполнили при­каз, и, когда круг был расчищен, Аллах отдал его своим любимым чадам — арабам, а четыре угла назвал Фран­цией, Италией, Англией и Россией. Так что Франция не может быть такой, как ты ее описываешь.

Как ни обидны были для меня слова Бешары, я уважал чувства, подсказавшие ему такой ответ, и потому решил промолчать. Однако мне показалось забавным, что именно в Каменистой Аравии зародилась подобная легенда.

Что же касается Бешары, то он счел меня побежден­ным и, проявив себя великодушным противником, ува­жительно отнесся к моему поражению.

Поскольку мне вовсе не хотелось спать, мы подошли к сидевшим кружком проводникам. Предметом разговора был араб, примкнувший к нам днем, и Бешара, проявляя гостеприимство, уступил ему слово. Тот рассказывал длинную историю, из которой я ничего в тот момент не понял, но позднее мне ее пересказал Бешара.

Малек — так звали этого араба — оказался в Каире, когда одному английскому путешественнику понадо­бился проводник, который мог бы подняться вместе с ним вверх по Нилу и довести его до берегов Белой реки. Малек предложил свои услуги, хотя дорогу после Фил он знал ничуть не лучше того, кто взял его в провожатые. Но араб ничего не боится, ибо впереди всякого челове­ческого знания его вера ставит могущество Аллаха. И в самом деле, когда они добрались до Эфиопии, он честно признался путешественнику, что считает благоразумным взять себе в качестве помощников кого-нибудь из мест­ных уроженцев. Англичанин тотчас догадался, что Малек сильно преувеличил свои географические познания, но, поскольку на протяжении всего путешествия тот проявил себя услужливым проводником и преданным слугой, он решил оставить его в качестве посредника между ним и новыми попутчиками. Так что Малек сопровождал евро­пейца вплоть до Лунных гор. Там англичанин решил про­должить свое путешествие по Абиссинии, но Малек, поступая к нему в услужение, брался сопровождать его только до берегов Бахр-эль-Абьяда, или Белой реки, и потому он заявил теперь путешественнику, что желает вернуться к своему племени. Желание было настолько законным, что оспаривать его не приходилось.

Англичанин заплатил вдвое больше, чем обещал, и простился с Малеком, который купил себе верблюда и двинулся в обратный путь, не придерживаясь, по примеру всех арабов, никакой дороги и ориентируясь по звездам. Так он достиг Кордофана, то ночуя под откры­тым небом вместе со своим дромадером и испытывая, как и он, голод и жажду, то прося гостеприимства в каких-нибудь убогих негритянских хижинах, где, к его великому удивлению, никогда не было никого, кроме стариков, стоящих уже на пороге смерти, и детей, не вышедших еще из колыбели. На северной границе этого государства, в двух днях пути от Обейда, его столицы, если так можно назвать скопление жалких лачуг, Малека приютили в хижине, где жили только старый негр и ребе­нок. Оба они плакали: ребенок звал мать, а старик — дочь. Старый негр счел Малека арабом из Нижнего Египта и поведал ему свою историю. Из этого рассказа тот почерпнул несколько явно не лишенных интереса подробностей, касающихся населения внутренних обла­стей Африки, о котором все еще так мало известно.

Из года в год Нил выходит из берегов, неся плодоро­дие Египту, и, хотя Господь сотворил это чудо для всех людей, пользу из него извлекает один лишь паша. Уро­жай с этих плодородных берегов, от Дамьетты до Эле- фантины, принадлежит ему. Но дальше живут независи­мые племена кочевников, все богатство которых, как это было у древних царей-пастухов, заключено в их стадах. Ближайшими из этих кочевников были негры Дарфура и Кордофана, и паша, обратив на них взор, не раз вспоми­нал о необходимости напомнить им, что они входят в состав его державы, и обложить их данью людьми вместо налога урожаем и деньгами, которые ему платят его под­данные из Дельты и Нижнего Египта. Когда паша при­нимает одно из таких решений, а это происходит каждые три-четыре года, он направляет в Кордофан кавалерий­ский полк и несколько пехотных рот, и там начинается охота, подобная той, какую индийские цари устраивают на слонов, львов и тигров.

Солдаты образуют огромное кольцо, которое посте­пенно сжимается и центром которого служит заранее выбранная точка, обычно какая-либо гора. Женщины, дети, старики, мужчины, скот — все отступают перед этим окружающим их губительным кольцом, и в конце концов, словно те дикие звери из Кабула и Декана, какие, независимо от их породы, оказываются согнаны в какой-нибудь лес или прижаты к какой-нибудь реке, все эти различные племена оказываются оттеснены к подо­шве, склонам или вершине горы, которую они покры­вают живым пестрым ковром и оглашают криками на двадцати разных наречиях. И тогда разыгрывается одна из тех душераздирающих сцен, о каких не могут иметь никакого представления в Европе и какие можно найти в Библии, где рассказано