Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Где живет Колина мать, он вычитал из дела, в которое были занесены старые и новые адреса всех подозреваемых в убийстве доктора Бейлинсона. Ольга Витольдовна поступила весьма странно, оставив сына одного в квартире с дядей. Все ли она знала о его прошлом? Что одобряла и в чем потворствовала? Как складывались их отношения, были ли они заодно? А может, Швецов нарочно велел ей съехать? И почему она бросила ребенка на произвол судьбы?

Поднявшись на третий этаж жилого дома, окнами выходящего на красное с белыми колоннами размашистое здание Музея революции, бывшего когда-то Английским клубом, а в дни войны – госпиталем, Грених придавил кнопку звонка. Ему открыла сама Ольга, тотчас дернувшись назад и попытавшись хлопнуть перед профессором дверью. Тот успел просунуть ботинок и колено в проем.

– Не торопитесь, – тихо произнес он, придерживая дверь локтем. – Я по поводу Коли.

– А что с ним? – с вызовом спросила она, но в лице скользнула тревога.

– Это ведь не сын Николая Ивановича? – Грених следил за ее лицом, за тем, как оно вытянулось и окаменело, подтверждая его догадку. – Вы Колю в честь супруга назвали, пытаясь сгладить вину?

Она молчала, явно сбитая с толку осведомленностью судебного медика.

– Он родился через девять месяцев после того, как ваша усадьба чуть не пошла с молотка.

– Теперь понятно, откуда Майка так математику хорошо знает, – с ненавистью ответила она. – Есть в кого.

Мать Коли хотела хлопнуть дверью, Грених едва успел выдернуть ногу, чтобы не ушибить колено, но неожиданно она потянула ручку на себя и уставилась на гостя тяжелым, испытывающим взглядом.

– Откуда вам это известно?

– Мне многое известно, – загадочно дернул уголком рта Грених.

Она сжала зубы и отошла в сторону, пропуская его в квартиру.

Это было богатое жилье какой-то ее подруги – по первому взгляду, артистки Большого. Стены увешаны наполовину коврами и гобеленами со сценами соколиной охоты, какими-то репродукциями античной живописи, наполовину афишами, в гостиной справа у тахты, покрытой белым меховым покрывалом, стояли в ряд манекены в театральных облачениях времен Моцарта и Марии-Антуанетты, всюду белые парики, разноцветные камзолы, корсеты, шляпы с яркими плюмажами, у окна, занавешенного тюлем, – стол, заваленный нитками, иголками, выкройками и портняжными лентами. Тут же книжный шкаф, кресло-качалка, на подоконнике единственного окна точно такой же красный патефон, как и в квартире Ольги Витольдовны. Подруга была не артисткой, а театральной костюмершей, и Грених с облегчением выдохнул, остро осознав, как он не любит театров и всего театрального. Казалось, как только он приближался к чему-то связанному со сценой, сразу же случалось несчастье.

Ольга Витольдовна глубже запахнула свой черный шелковый халат-кимоно, указала на стул у стола с выкройками и швейными принадлежностями, сама села напротив.

– Как там Коля? – перво-наперво спросила она.

– Не знаю. Не видел его больше недели. В школу не ходит – домашний арест.

– Да, Коля не сын Николая Ивановича, – быстро заговорила она. – Расскажу вам историю его рождения, чтобы вы не думали, что в ней замешано преступление. Если дело коснется суда… я бы хотела заручиться… вашей помощью как врача-эксперта. Ведь, скорее всего, вы будете всех нас освидетельствовать, не так ли?

Она горько усмехнулась.

– Наверное, – подтвердил Грених, не желающий ее убеждать, что воображать будущее рано. Это качество часто толкает людей на необдуманные поступки, срывает с языка потаенное и скорее изобличает правду, чем любой допросчик.

– Тогда вам лучше заранее знать кое-что. Это история одного лета, единственной ошибки, стоившей нескольких разрушенных жизней. Все началось задолго до моей свадьбы с Николаем, еще до всех этих революций. В пору моей юности.

Ольга сделала паузу, собираясь с мыслями, сжимая и разжимая пальцы на столе. Грених наблюдал за тем, как втягиваются и раздуваются крылья ее тонкого, аккуратного носа.

– Неподалеку от Рязани, за селом Задубровье, на берегу реки Ярославки, в густых лесах у нас было имение, в нем мы проводили летние месяцы. Собиралась молодежь со всей округи, многие, как и мы, из Рязани, некоторые из Петербурга и Москвы. В одно лето мой кузен Савва Швецов… сейчас уже Савелий Илиодорович, будучи студентом Московского юридического факультета, привел с собой очаровательного, хоть и бедно одетого, молодого человека. Кавказский тип, волоокий взгляд, на три года его моложе. Савва называл его младшим братом, а иногда в шутку – братом меньшим, намекая на его низкое происхождение. Он подобрал его где-то не то в хитровской ночлежке, не то в полицейском участке во время каких-то политических беспорядков. Сам он вечно участвовал в разных студенческих выступлениях, революционных кружках, всегда был окружен разными странными личностями. Этот новенький был из таких. Его звали… – Ольга замялась, посмотрев на Грениха внимательно и жалостливо, словно проверяя, не выдаст ли он ее тайны. – Его звали Володей.

Назвав только имя, она замолчала, ожидая, что Грених спросит и фамилию. Но Константин Федорович с немой покорностью ожидал продолжения, давая понять, что их беседа приняла оттенок исповеди психологу и Ольга вольна говорить только то, что считает нужным.

– Володя оказался необычным молодым человеком… Он был точно не от мира сего, как будто даже дурачком. Он тоже состоял в революционном кружке и с упоением говорил странные, невразумительные и провокационные вещи. Вещал о всеобщем братстве, о древних евреях, Ветхом Завете и о скорейшем возвращении в библейские времена, сравнивал политические события тех времен с казнями египетскими. Не было понятно, он нахватался этих идей от лидеров тех самых кружков или сам являлся их автором. Но слушать его было страшно интересно. И многие садились вокруг него кружком, внимали проповедям. Только никто с ним не соглашался, все больше спорили. Он проповедовал бедность. Целые вечера были посвящены этим словесным баталиям, в которых он один – безродный нищий – выступал против сытых и довольных богачей, являя собой картину неотвратимости приближения новых времен, где святость и самоотречение, которые он в себе нес, победят косность Старого Света. Над ним подшучивали, вызывали на всяческие действия. Например, отказаться от еды или облачиться в хитон, чтобы доказать, что человеку ничего не стоит поступиться своими физическими потребностями и жить по заветам Иисуса. Однажды он продержался на одной только воде две недели, страшно отощал. Я все пыталась выспросить у Саввы, откуда он его такого взял, из питомника редких обезьянок, что ли.

Рассказывая, Ольга очень скоро смягчилась, пальцы ее расслабились, на губах появилась легкая улыбка, особенно при слове «обезьянок». Она его произнесла с какой-то проникновенной нежностью. Сначала ее улыбка была робкой, она