Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Дверь открылась, и неожиданно, словно джинн из лампы, явился Швецов. С бумагой в руках.

– Вот, – сконфузившись, протянул он бланк. – Решил занести вам разрешение на вскрытие лично.

Грених не поверил своим глазам и ушам.

– Я все же не сторонник того, чтобы вскрытия делались здесь. Не из-за вас, нет… – продолжал доброжелательно Швецов. – Здесь все-таки научный центр, стажеры, студенты, вечно куча народу вертится, мешает. Больше доверия к спокойной и строгой лаборатории Наркомздрава. Но у вас к покойному особый счет. Как, кстати, поживает Агния Павловна? Жар спал?

Яркой вспышкой Грениха захлестнула ярость. Теперь он ясно видел в его словах угрозу жене. Рука было поднялась над рисунком, но безжизненно упала – он едва не позабыл, что не должен терять маски сдавшегося игрока. Навалилась какая-то невероятная усталость, закололо в висках, стал тяжелым воздух. Бумаги, протягиваемой прокурором, брать не стал.

Тот наклонился, глянул на рисунок.

– Вы позволите? – он быстрым и неожиданно ловким, как у карточного шулера, движением стянул лист с колена. – Нет, – елейно заметил он, разглядывая свой портрет. – Не похож ни капельки. Посмотрите, какие впалые щеки и перекошенный рот. И если хотите знать, Константин Федорович, у меня нет и никогда не было никакого изображения. Ни фотокарточек, ни портретов художников. Так вышло, что я с самого рождения почти призрак. Никто и ничей. Бесплотный дух. Без личности. Пустая оболочка. Но… однажды я совершенно случайно захватил с собой чей-то чужой вещевой мешок. И теперь у меня есть семья, дом и служба. Я обрел себя. Не лишайте меня этого. Что вам стоит?

Прокурор положил разрешение на вскрытие вместе с рисунком перед ним на пол.

– Вы не теряли ваших запонок в квартире Сацука? – спросил Константин Федорович словно невзначай именно в ту секунду, когда Швецов наклонился.

Скулы прокурора напряглись, он невольно замер, впился глазами в Грениха, тот смотрел, изучающе наблюдал короткую, едва заметную агонию под толстой коркой льда, внезапно покрывшей лицо прокурора.

Медленно Швецов распрямился, все еще глядя сверху вниз на своего противника, жалея, что явил слабость, струсил.

– Не забудьте заполнить анкету по учету самоубийств, – холодно выдавил он и удалился.

Грених не находил на месте преступления ничьих запонок, но надо было изловчиться и выяснить, был ли прокурор вчера у управдома. Может быть – раз так перепугался. И наверняка, едва вышел из секционного зала, тотчас принялся проверять, на месте ли его запонки.

Грених посидел еще недолго, дожидаясь, пока Швецов покинет институт, поднялся. Пройдя по пустым в вечерний час коридорам и лестницам до своего кабинета, снял трубку телефона, набрал номер следственной части.

– Фролов, он был там. Приступай. Следы и контуры рук тоже сгодятся. Но, если найдешь отпечатки, это будет твоим триумфом. Пришли кого-нибудь для присутствия на вскрытии. Никого нет? Тогда стажеров… Да, придется поработать ночью.

И дал отбой.

Теперь предстояло провести ночь за делом, которое ему не принесет ничего, кроме опустошающей усталости. Он с радостью отправился бы к Асе, посидел бы у ее постели. Но то ли упрямство и несгибаемая принципиальность, свойственные всем в роду Грениха, побуждали его сделать все возможное, чтобы найти хоть малый намек на присутствие в теле Сацука признаков насильственной смерти, то ли сработал его давний защитный механизм, приобретенный в морге Басманной больницы. В те два года он занимался вскрытиями только затем, чтобы не сойти с ума от отчаяния. Близкое явление смерти было своего рода намеком на библейское: «Все пройдет». Это давало ощущение покорности перед вечностью.

Профессор дождался стажеров. Окинув усталым взглядом троих будущих следователей, усевшихся рядком на стульях, он указал на тело, готовое ко вскрытию, огромное количество пробирок и градуированных склянок, поставленных рядом.

– Убитого, возможно, просто споили, мертвецки пьяным подтащили к лестнице, надели удавку. Но человеку, с которым убитый выпивал в подвале, он доверял. Более того, называл своим братом. Поэтому я должен произвести вскрытие методом полной эвисцерации и взять пробы на все известные виды ядов.

Он сделал первый надрез.

– Будьте готовы к тому, что ради правды придется делать много лишнего.

Притихшие и молчаливые стажеры следили за всеми его действиями. После тщательного осмотра всего органокомплекса, Грених принялся собирать по банкам содержимое пищевода, желудка, вытянул около метра тонких кишок, отскоблил части почек, печени, мочевого пузыря, легочной ткани, селезенки, собрал в банки часть головного и спинного мозга, сердца и кровь, в нем содержащуюся, уложил волосы, ногти и куски костей. Орудуя скальпелями, пилами, ножницами, зондами, молотками, лупой, Грених резал, пилил, топил органы в чаше с водой.

Часы шли за часами, студенты один за другим засыпали, опуская друг на друга головы. Иногда, устав, он и сам опускался прямо на пол, садился, ложился звездой на спину, разбрасывая по сторонам руки и ноги, гудящие от усталости, опять вставал и все думал и думал. Кто этот человек? Чем он живет? Чего он хочет? Чего боится? Кого любит? Есть ли у него принципы, правила, кодекс чести? Был ли он кем-то обижен? Был ли он сильно влюблен? Мать Коли единственная ли его симпатия? Он уже считает Колю своим ребенком. Ему нравится думать, что у него есть семья. Почему он выбрал их? Мог ли Коля быть его сыном? У них со Швецовым что-то общее в черноте взгляда, какая-то смущенность, неловкость, нет… трусоватость и огонек чертовщинки.

Грених поднял голову на этой мысли, в одной руке держа пробирку, в другой – лакмусовую бумажку, посмотрел перед собой в пустоту стены, выложенной белым кафелем.

– Тысяча девятьсот двадцать восьмой минус неполные шестнадцать. Коля декабрьский. Тысяча девятьсот двенадцатый. Еще минус девять месяцев. Как раз когда семья Бейлинсон перебралась из Москвы в Рязань, в усадьбу близ Задубровья, которую выставили на торги, а какой-то родственник или знакомый якобы «выручил». А что, если это он и был?

Часы показали семь утра, когда Грених собрал все бумаги составленного им акта, растолкал стажеров, чтобы те его подписали. Голодный как волк, сразу двинул в следственную часть.

На улице с ночи шел дождь. Спрятав папку за пазуху, подняв воротник пальто, ниже на лоб натянув шляпу, он добрался пешком до Гоголевского бульвара, потому что опять на Кропоткинской не ходил транспорт. На Бульварном кольце все же успел перед тяжелым днем, обещавшим грандиозную битву, забежать в только что открывшуюся чебуречную и проглотить под дождем, на бегу до трамвайной остановки, вчерашний черствый чебурек, с горечью вспоминая, что Ася никогда не отпускала его на работу без завтрака, а если он убегал раньше,