Покушение на Гейдриха - Мирослав Иванов

— А они?

— Молчат. Но слишком нервничают…

Отчаянная мысль. Нацисты жаждут крови тысяч людей, и даже если оба они пожертвуют собой и пойдут сдаваться, они этим не предотвратят новые расстрелы.

Я смотрел в лицо Опалки. Он был отличный командир. С ним легко было говорить о самых серьезных вещах, я всегда мог быть уверен, что он будет молчать. Я пришел сюда сообщить, что мы подыскиваем для них новые убежища и выведем их за пределы города.

— И куда же?

— Ты останешься в Праге. Твои знания и способности нам нужны здесь… Остальные отправятся в разные места как инструкторы диверсионных групп. Но прежде всего, конечно, надо выбраться отсюда… По нашему плану, шесть человек на полицейской машине поедут в Кладно, там они будут скрываться на складе одного местного торговца. У доктора Лычки есть знакомый в уголовной полиции, тот обещал обеспечить полицейскую машину, на ней перевезем людей из церковного подземелья.

— Что будет с Кубишем и Габчиком?

— Они поедут в Оубенице, это деревня за Бенешовом. Там они спрячутся у одного столяра. Мы уже побывали там и все осмотрели. А чтобы они без затруднений выбрались из церкви, мы уложим их в гробы, которые будут официально перевозиться из Праги за город…

Опалка одобрил наш план. Мы расстались, и я ушел. Через несколько дней, уточнив новые подробности, — было это 16 июня — я опять встретился с Опалкой в церкви и обсудил с ним все необходимое. Мы договорились, что в пятницу, 19 июня, ребята будут перевезены из церкви. В конце недели возвращалась из отпуска жена церковного сторожа, и мы не хотели, чтобы ей стало известно обо всем. Мне предстояло обеспечить перевозку до ее возвращения. С Опалкой мы договорились: в воскресенье вместе поедем «на экскурсию» в Кладно и на месте проверим, все ли как следует подготовлено для ребят.

Кубиш с Габчиком пробудут в Оубенице несколько дней, пока я за ними не приду. Потом мы все втроем — они и я — собирались вылететь в Лондон и там доложить о проведенной операции. У Опалки был свой радиомаяк, с помощью которого он мог управлять посадкой самолетов… На время моего отсутствия руководство организацией возьмет на себя Опалка. Из Лондона я собирался вернуться сюда — тоже самолетом.

В Кладно ребятам тоже нельзя было оставаться надолго. Мы хотели перебросить их на Драганское плоскогорье. Там мы могли рассчитывать на наши партизанские базы. Деревня, куда ребятам предстояло добраться, называлась Рупрехтов-у-Вышкова. Недалеко в лесу жил лесничий, чех-патриот, и его домик должен был стать центром нашей деятельности…

Группе «Сильвер А» в Пардубице тоже приходилось туго, на ее след вот-вот могли напасть. И было решено, что Бартош, Потучек и Вальчик — разумеется, вместе с передатчиком «Либуша» — перебазируются в Ольшаны-у-Русинова, в каменоломню, принадлежавшую, кажется, местному старосте. Они могли бы оттуда по-прежнему вести передачи.

«СТЕНА СМЕРТИ»

Вот уж никогда не предполагала, что придется ездить по ярмаркам. Но когда влюбляешься, то не думаешь, чем занимается твой избранник.

Мой отец был человек тихий, хороший, скромный. У него была лавка на улице «Ве Смечках» по продаже подержанных вещей, а в задней комнате — портняжная мастерская. Папа сидел с утра до вечера, латал драные локти, колени, пришивал заплаты, укорачивал рукава, переделывал манжеты, а по воскресеньям подрабатывал как церковный сторож: он был сторожем в православном храме Кирилла и Мефодия на Рессловой улице. В той самой церкви, где укрывались парашютисты.

Я ничего этого не знала. Вышла замуж, мой муж ездил на мотоцикле по «стене смерти». Вы наверняка видели такой аттракцион на ярмарках. Деревянная круглая загородка, зрители смотрят сверху, а по стене с завязанными глазами ездит мотоциклист. Я вечно боялась за него. У нас ведь был маленький ребенок. Я не хотела, чтобы он этим занимался, но попробуй скажи что-нибудь мужчине… Он был влюблен в свой мотоцикл.

Раньше он работал там же, но только ремонтировал машины, когда что-то ломалось. А потом его уговорили, и он сам, не зная страха, начал ездить по «стене смерти». Погладит меня по щеке и отправляется. Сложно, конечно, вечно переезжать из города в город, но надо же было как-то зарабатывать.

У меня были сестры-двойняшки. Милушка, незамужняя, жила с родителями, а Мария вышла замуж. Ее муж Карел Лоуда преподавал где-то рисование. Он рисовал вывески и красивые картины: Градчаны, натюрморты с яблоками и всякое такое. Хороший был человек. У них было неплохое жилье в районе Годковички. Пока мы с мужем мотались по белу свету, родители, у которых была комната с кухней при церкви, переехали жить к нам, чтобы никто не забрался, — нас часто месяцами не бывало в Праге. Мария с Карелом и детьми переехали в ту их комнату при церкви. Оконце из кухни выходило прямо на алтарную часть, они всегда видели, что делалось в церкви.

Папа носил парашютистам еду. Карел ему помогал во всем, что было нужно. В начале июня я ненадолго заехала в Прагу и остановилась у Лоудовых при церкви. Карел как-то странно держался, как будто бы хотел, чтобы я поскорее убралась от них.

Но ничего не объяснял. Папа — тоже.

Потом только я узнала, что отец услышал от священника Петршека про людей, скрывающихся здесь от полиции чуть ли не с июня. Доктор Петршек подвел его к гробнице, и папа поклялся на кресте и молитвенной книге, что он ничего не знает и не будет пытаться узнать о входе в гробницу. Поклялся и Карел.

Потом их всех арестовали, а у меня на памяти вот что осталось. Когда Карел находился в концлагере Терезин, он делал там из хлеба маленькие фигурки и куколки. Из тюрьмы мне писала сестра, спрашивала: как поживает их сыночек Вашек? Что я могла им ответить? Что его тоже увезли? Ему было всего три года… Из нашей семьи никто не уцелел — папа, мама, сестры, Карел. Я одна осталась. Случайно. Мы же с мужем разъезжали все время по ярмаркам, и в то время нас не было в Праге.

Маленький Вашек просто чудом уцелел. Я чувствую себя странно, проходя мимо этой церкви. Да, жизнь человека иногда висит совсем на волоске… За что казнили мою маму? Что сделала им сестра Милушка? Мне «стена смерти» спасла жизнь. А остальные? Где они?

ЛИДИЦКИЕ ДЕТИ

На ужин у нас был картофельный суп, и папа прикрикнул на меня, чтоб я ел и не баловался. Они с мамой разговаривали, папа спрашивал, что слышно нового. Папа работал в Кладно на заводе «Польдовка» литейщиком.

Потом я пошел спать. Мне ничего не снилось. Вернее, сначала ничего не снилось, а потом приснился красивый сон. Будто мы с ребятами играем на деревенской площади в прятки. Старшие ребята еще сидят на уроках в школе и поют, а мы кричим. И тогда вышел барабанщик, встал перед костелом и забарабанил, чтобы мы вели себя тихо.

Но это был не барабанщик, а мама. Она будила меня и при этом плакала. А я был вовсе не на деревенской площади, а дома в постели, вокруг бегали незнакомые люди в военной одежде. Только много лет спустя я понял, что это были эсэсовцы, а барабанным боем мне показался их стук к нам в окно. Мне велели одеться и выйти на улицу, а маме сказали, чтоб она собрала все ценности. Я тогда не понимал еще, что означает это слово. А мама сказала, что у нее нет никаких ценностей. Разве что колечко. И еще надо было взять на три дня еды. Папа стоял бледный. Его поставили у буфета, и он не смел даже шевельнуться. Потом мы вышли на площадь деревни и там увидели много людей и детей… Эму, Дагмар, Эву, Венду и всех остальных. Незнакомые люди в военной форме выносили из домов велосипеды, перины, швейные машинки, репродукторы. Вокруг нас бегали собаки, но эсэсовцы начали в них стрелять из револьверов. Попали и в нашего Орешка, он, раненый, почти дополз к нам, но немец изо всей силы ударил его ногой, и я заплакал.

— Не надо, не надо, — успокаивала меня мама и гладила по волосам. А у самой тоже слезы стояли в глазах.

Перед костелом грудой лежали книги и разные красивые вещи, которые эти люди выбрасывали из окон.

Папа нам улыбнулся, подошел, взял меня на руки, поцеловал, потом сказал что-то маме. Но к нему подошли и велели идти к остальным лидицким мужчинам. Он помахал издали нам рукой. И нас отвели в местную школу, а мама пошла с нами. Совсем маленьких мамы несли на руках — они не умели еще ходить.

В школе было плохо: везде слышался плач, ревели и дети, и мамы. Я — тоже.

Рано утром — не знаю, в котором часу, — к школе подъехал грузовик и нас погрузили в него. Папу больше я не видел. Он остался вместе со всеми, говорили — во дворе у Горака.

Нас увезли в Кладно, в гимназию.

Я до этого в Кладно не был и никогда еще не видел такого большого города. Дома здесь были высокие, как костел у нас в Лидице. И школьный спортивный зал, куда нас привели, был большой. Туда к нам потом пришли какие-то люди; мама сказала — гестаповцы. Они о чем-то расспрашивали, осматривали наши головы, рассматривали глаза, волосы и все что-то записывали, потом наконец ушли. Потом — это были уже другие люди — принесли кофе и черствый хлеб. На обед был суп и несколько картошин.