Покушение на Гейдриха - Мирослав Иванов

Во время поисков был задержан 541 человек из числа тех, кто, несмотря на запрет, находился на улице и у кого оказались не в порядке пропуска. Из них полицейские комиссариаты, в которых находилось по одному сотруднику службы безопасности СД, после проверки личности сразу же отпустили 430 человек.

Пражскому гестапо были переданы 111 человек. Из них после тщательной проверки 88 человек были отпущены, а четыре (два бродяги, проститутка и несовершеннолетний) переданы полицейскому управлению в Праге.

«Среди лиц, взятых под стражу, находятся: один активист движения Сопротивления, находящийся на нелегальном положении с октября 1941 года и разыскиваемый нами, двое подозреваемых в подпольной деятельности, 4 еврея и 3 чешки — по подозрению в осквернении расы, 4 человека — за накопление сверхнормативных запасов продовольствия, одна женщина — за недозволенное хранение боеприпасов, один еврей, покинувший свое местожительство, один еврей — за хранение сочинений врагов Германии и двое чешских рабочих, дезертировавших с работ в рейхе».

Это — отрывок из рапорта, который содержит невольное признание провала всей облавы. Только арест Яна Зики, ведущего работника второго подпольного ЦК КПЧ (он и был тем «активистом» движения Сопротивления), означал для фашистов успех. (В связи с этим достойна внимания радиограмма Бартоша в Лондон от 14 мая 1942 г.: «Интенсивная, почти открытая деятельность коммунистов успешно убеждает массы людей в том, что они являются единственной действенной силой общества, которая не боится ни жертв, ни труда. Она импонирует людям и вызывает их симпатии. ЦРСР занимает пассивную позицию в этом вопросе…»)

Зика не был связан с Кубишем и Габчиком, и снова полиция оказалась в тупике.

Только подлость помогла напасть на верный след.

КВАРТИРА НА ВЕЛЬВАРСКОЙ УЛИЦЕ

— А здесь что у вас? — крикнул, обращаясь ко мне по-немецки, один из эсэсовцев и ударил ногой в дверь.

— Жилая комната. Стол, стул, тахта…

На тахте лежали подушки. Эсэсовец молчал, обшаривая глазами комнату. А я про себя твердила: «Он не должен заметить эту щель, он не должен заметить эту щель…» Аленка плакала. Щель вела в чуланчик, где спрятался Опалка.

— Вы где спите? — орал он на меня.

Я показала.

— А где спит ребенок?

Я едва держалась на ногах и указала рукой на вторую комнату. Он посмотрел на Аленку. Перед этим я шепнула ей, что надо говорить, но разве можно быть уверенным в ребенке… Поколебавшись, он прошел в соседнюю комнату.

Это была ужасная ночь.

Я уже раз пережила такое. Моего мужа казнили и 1941 году, я осталась одна с маленькой дочкой. Я ненавидела их, они исковеркали всю нашу жизнь, разбили, уничтожили семью… И поэтому я ни минуты не раздумывала, когда друзья обратились ко мне с просьбой укрыть человека.

Его, говорили, ищут немцы.

О своей жизни я не думала. Если погибну, знала: о дочке позаботятся родственники. И с нетерпением ждала дня, когда он придет.

Я не знала, как его зовут, что он тут делает, откуда приехал — с Востока или с Запада. Его надо было спрятать, у него была тут важная работа — вот что все решало.

Мы жили в Дейвице на Вельварской улице. Сойдя с трамвая у здания новой гимназии, надо было пройти налево по тропинке вверх между деревьями небольшой рощицы. От нас была видна эта дорожка среди берез.

Раздался звонок. Моя приятельница Божена, у которой он жил почти двадцать дней, привела его к нам и, попрощавшись, поспешила домой. А он остался на кухне. Высокий, стройный, с интеллигентным лицом.

— Меня зовут Адольф, — произнес он с приятной улыбкой.

Я показала ему, где он будет спать, куда сложить вещи (их было немного), и мы договорились обо всем. У меня было три комнаты, из одной дверь вела в маленький чуланчик, где человек мог едва уместиться. Я там держала ненужные вещи, и вот он пригодился. Дверца чулана была за диваном, и верхний край ее был выше спинки дивана сантиметров на десять. Я положила туда желто-синюю подушку с пестрым узором и закрыла щель. Адольфа я поместила в этой комнате, чтобы в случае опасности он мог быстро укрыться в тайнике.

На вилле, где мы жили, был привратник, но я ему ни о чем не говорила. Поэтому мне надо было точно знать время возвращения Адольфа, я сама спускалась вниз и открывала ему входную дверь. Иногда он целыми днями сидел дома, читал, а после обеда помогал мне вытирать посуду. Уходя, он всегда успокаивал меня, что все будет в порядке. Он был неразговорчивый, но добрый человек. Это было видно с первого взгляда. О своих делах никогда ничего не говорил, да я и не спрашивала. Я знала, что он борется против фашизма, и этого мне было достаточно.

27 мая он ушел очень рано. Придирчиво осмотрел костюм, содержимое карманов. Не забыл проверить револьвер, который почти всегда держал под подушкой у изголовья, попрощался, как обычно, и произнес:

— Сегодня у нас много работы. Если меня не будет в восемь часов вечера на тропинке, что ведет от остановки трамвая, значит, не приду, вы не беспокойтесь.

Он сбежал по лестнице, промелькнул среди деревьев, обернулся и помахал.

Я работала тогда у одной женщины — зубного врача, вела у нее картотеку. И вдруг я узнаю, часов около одиннадцати, что на Гейдриха было совершено покушение. Я испугалась — и сразу подумала об Адольфе. Имеет ли он к этому отношение? Целый день я была сама не своя, у меня все валилось из рук, из головы не шло это покушение. Я думала об Адольфе и Аленке, ей было тогда семь лет. Вечером Аленка хотела со мной поиграть, но у меня не было настроения. Я все поглядывала на дорожку. Придет ли? Наконец-то! Увидела его на тропинке, он поднимался от остановки, шел медленно, опустив голову. Встретила его, собрала на стол ужин, но он только, как бы извиняясь, улыбнулся:

— Вы знаете, пани Тереза, я совсем не голоден.

Сказал он это как-то грустно, сидел, погруженный в себя. Я не стала беспокоить его и потихоньку ушла к Аленке. Чувствовалось, что он чем-то озабочен. О покушении он ничего не говорил, и я тоже ни о чем не спрашивала.

Никогда не забуду случившееся в ту же ночь.

По всей Праге эсэсовцы обыскивали дом за домом, кричали, обшаривали квартиры и искали преступников. Как я уже рассказала, они пришли и к нам. Я лежала и вдруг слышу звонок. Смотрю в окно: внизу у калитки стоит группа солдат.

Я испугалась, но только в первый момент, а потом стала двигаться, как заводная машина.

Вбежала к Адольфу в комнату, схватила его за плечо, стала трясти. Он проснулся и в недоумении посмотрел вокруг.

— Спокойно, — говорю я. — Внизу всего-навсего эсэсовцы.

Он вскочил, схватил в охапку свою одежду. Мы вместе отодвинули от стены диван, открыли дверку в чуланчик на антресоли. Туда надо было лезть на четвереньках. У нас там стояли разные ящики, корзины и лыжи. Адольф втиснулся туда, и я придвинула диван на место. Поспешила выйти из комнаты, чувствую: ноги в чем-то запутались.

Смотрю, а это его галстук. Схватила его, скомкала, бросилась к постели, где он спал, чтобы взбить подушку, и чувствую под пальцами что-то холодное. Револьвер, он забыл тут револьвер! Снова подбегаю к дивану, отодвигаю, стучу в дверку. Адольф приоткрыл ее, я сунула ему галстук и оружие и только после этого подошла к двери квартиры. Там стояли эсэсовцы. Звонили они так, что слышно, наверное, было во всей округе. Потом набросились на меня с криком: чего, мол, долго не отпирала.

— Я спала, — сказала я и нахально посмотрела им в лицо, но на душе было неспокойно.

Они вошли с опаской, но вскоре вели себя в квартире как хозяева. Обшарили все, сбросили перины на пол. Аленка плакала, а я перед этим строго наказала ей: о дяде Адольфе — ни слова. Посмотрели они и на диван, за которым была замаскирована дверца тайника, но не обнаружили ее. Когда они ушли, я села, колени у меня ходили ходуном.

О чем рассказывать? Собственно, я ничего и не знаю. Как-то раз ходила я по просьбе Адольфа (уже потом я узнала, что его фамилия была Опалка) за письмом. Мне дал его парень с черными усиками. Он стоял перед плакатом, где сообщалось о розыске Вальчика, и весело смеялся.

Других парашютистов я не знала, и Адольф о них не говорил. Впрочем, об одном он говорил, но что-то нехорошее. После уже я узнала, что речь шла о Чурде. Опалка прожил у нас неделю, с 24 по 30 мая. Потом за ним снова пришла моя приятельница Божена Кропачкова. Пока он жил, к нам приходил еще один человек из гестапо, расспрашивал, чем я занимаюсь, на что живу и т. д. Адольфу уже не оставалось времени залезть а тайник, и он спрятался в кладовку. В руке у него был револьвер, но немец, к счастью, не заглянул в кладовку. Иногда все зависит от случая.

Прощаясь, Опалка сказал, что ему надо быть вместе с ребятами.

— Зачем? Если все вы соберетесь в одно место, это будет гораздо опаснее для вас…