Покушение на Гейдриха - Мирослав Иванов

Было плохо…

Три с половиной часа просидела я у них на кухне с ребенком на руках, а Индра — напротив. Он бил ее по лицу. Еще когда мы шли от реки, Индра хныкала: «Хочу есть!»

Когда мы сидели на кухне, я сказала:

— Теперь можешь поесть.

Это когда мы сидели друг против друга и смотрели в пространство, а за нами наблюдал один из гестаповцев.

— Мне уже и не хочется, — грустно сказала она, но все же подошла к буфету (пани Новакова в то день варила лапшу), но к ней тут же подскочил гестаповец и ударил несколько раз. За то, что не попросила разрешения…

Стемнело. Внизу в трактир шли мальчишки с кружками за пивом для отцов, и, представьте себе, их никого не выпускали обратно. В наш дом впускали, а из дома — никого. Если мальчишка с пивом долго не возвращался, за ним приходила мать, и ее тоже загоняли во двор, потом приходил отец, и его заталкивали туда же. Вскоре внизу собралась целая толпа. Гестаповцы дожидались, когда придет с работы Новак, и опасались, как бы его кто-нибудь не предупредил…

Последней арестовали Аничку. Она возвращалась со свидания, веселая, в новой широкополой белой шляпе из соломки с лентой.

Квартиру опечатали и уехали. Больше мы семью Новаковых не видели. Неделю спустя я ходила в «Печкарню»[34] спросить, не нужно ли Новаковым чего-нибудь. Там, как только услыхали, чего я хочу, заорали на меня; им там, дескать, прекрасно, и с какой это стати я о них беспокоюсь, может, мне самой туда же захотелось?

Я посмотрела дежурному в глаза и говорю, что у них на кухне осталась лапша, она заплесневела и теперь воняет на весь дом…

Он опешил, не зная, что сказать, а потом просто выгнал меня.

Вся семья Новаковых погибла в газовой камере. И Индржишка тоже. А пани Новакова еще до казни сошла в тюрьме с ума…

Избежала этой участи только их старшая дочь. Но можно ли завидовать ее жизни? Что это за жизнь?

ДОНОС

В то время я служил в жандармском участке в Бенишове. После покушения все жандармские посты протектората получили размноженные фотоснимки плаща, портфеля и, кажется, велосипеда — не помню уже. Это были вещи, оставшиеся на месте преступления и потерянные покушавшимися на Гейдриха. Эти снимки мы обязаны были предъявить всем лицам, проживаем на территории участка. Каждый взрослый должен был расписаться, что снимки видел, а также сообщить, знакомы ли они ему, эти вещи, кому они принадлежат. Предполагалось, что это поможет поймать преступников.

Хотя жандармы в подавляющем своем большинстве пытались незаметно повлиять на граждан и вызвать у них сомнения насчет того, что эти вещи им знакомы, тем не менее время от времени мы получали анонимные доносы на отдельных лиц, якобы подозрительных своими антинемецкими настроениями. Мы получили приказ сверху: каждое письмо такого рода немедленно пересылать в гестапо Табора, ближайшего большого города.

Все равно мы на нашем участке подобные письма сразу же уничтожали, так поступали все жандармы нашего поста, но был один штабс-вахмистр, опасный тип, который любил поболтать, особенно после принятия соотвествующей дозы спиртного. Он ни о чем не подозревал, но мы при нем воздерживались от каких-либо высказываний против немецких властей.

В тот роковой день я замещал начальника поста, который, кажется, заболел. А дежурным по посту был как раз этот самый штабс-вахмистр. В его обязанности, между прочим, входило брать утром с почты корреспонденцию для трех жандармских частей — вместе с нашим жандармским постом помещались районное и участковое жандармские управления.

Я хорошо помню, как вахмистр принес в кабинет почту, положил на стол и обратил мое внимание на письмо в белом конверте, которое, по его мнению, выглядит подозрительным. На нем стоял штамп Тршебони. Мне самому было интересно узнать содержание письма, явно частного, не делового. Но я подождал, пока вахмистр вышел из помещения. После этого с нетерпением вскрыл конверт. Письмо было анонимное, написанное тяжелой рукой, некрасивым почерком. Адресовано оно было нашему жандармскому посту в Бенешове у Праги. Насколько я помню, письмо содержало следующее: «Прекратите поиски виновников покушения на Гейдриха, прекратите убийства невинных людей. Это покушение осуществил Габчик и…», вторую фамилию я уже не помню, обозначим ее буквой «икс». Аноним продолжал: «Габчик родом из Словакии, а у «икса» брат в Моравии, он мясник».

Дальше в письме ничего существенного не было, в памяти у меня не осталось. Письмо, как уже говорил, подписано не было, я и не придал письму значения, не считал его важным по содержанию и дал прочитать своим коллегам, которые тоже сочли письмо глупостью. Я сказал, что сожгу письмо, но только, конечно, пусть все молчат. Но тут кто-то из них заметил, что вахмистр обратил внимание на письмо и говорил о нем у них в комнате. Поэтому они и предупредили меня, как бы я не навлек на себя неприятностей.

Фамилий, которые приводились в письме, никто из нас не знал. В нашей округе они были незнакомы. Я подумал, что кто-то захотел либо выслужиться, либо сыграть неуместную шутку. Письмо было обычное, я забыл сказать, не заказное.

Прежде чем мы успели что-нибудь решить и договориться насчет письма, из соседней комнаты пришел районный начальник, надпоручик, и спросил, что мы обсуждаем. Я показал ему письмо.

— Что ты хочешь с ним сделать? — поинтересовался он.

— Сожгу. Это будет лучше всего.

— Ты не мог бы дать его мне?

— Зачем?

— А у меня в Индржиховом Градце, рядом с Тршебонью, загородный дом. Мне надо заехать туда, кое-что починить. Это письмо мне очень кстати, оно послужит предлогом для расследования, а я возьму служебную машину и съезжу домой.

Я посмотрел на других. Все молчали. Я отдал ему письмо. Дело в том, что, согласно предписаниям, в те времена любую служебную поездку на машине нужно было обязательно оправдать служебной необходимостью, особенно на далекое расстояние, за пределы собственного района.

Но это была уже не моя забота.

Как потом сообщил мне по секрету надпоручик, на следующий день он пошел к начальнику отделения (оно находилось тут же, в нашем доме) и попросил разрешения на служебную поездку в район Тршебонь, откуда было послано письмо, причем сказал и о своей личной заинтересованности. Начальник ничего против не имел, однако предложил поехать не в тот же день, а на следующий, и сам захотел поехать, как он выразился, прогуляться. Тогда и вправду стояла прекрасная, безоблачная погода, прямо будто специально для прогулок. Однако на другой день начальник был занят, и они собрались в «служебную поездку» только через три дня после получения письма.

Оба офицера и шофер выехали из города около десяти часов. К нашему изумлению, в час дня они вернулись назад, бледные и взволнованные. Я столкнулся с ними на лестнице:

— Что случилось?

— Плохи дела…

— Почему?

— Это письмо… Знаешь, в нем ведь правда!

Мы зашли в кабинет начальника, и он рассказал:

— Началось все хорошо, солнце с утра припекало, мы радовались, что выдался такой денек. В Таборе мы заехали в гестапо, чтобы доложить, что отправляемся на поиски анонимщика. Конечно же, мы и не собирались его искать. Только мы туда вошли, не успели и слова сказать, вдруг какой-то их начальник как заорет на нас: где, мол, это письмо. Нас это как громом поразило. Гестаповец подошел ко мне вплотную, чуть ни не уткнулся головой мне в лицо и опять заорал. Я достал письмо из кармана и отдал. Что мне оставалось делать? Он быстро его пробежал и сказал: «Да, это оно. Мы его ждали… А почему вы не передали его сразу же? Почему едете расследовать только сегодня?» Мы начали что-то лепетать, а он взревел: «Вон!» — и выгнал нас. Вот мы и приехали назад. Всю дорогу только и говорили о том, что теперь нам будет…

Обсудив это дело, мы единодушно решили, что теперь могут арестовать и нас, а на нашем посту начнут расследование. Возможно, думали мы, письмо было инспирировано самим гестапо для проверки нашей «благонадежности». Такие случаи нам были известны. Наше беспокойство возросло, когда мы еще в тот же день услышали по радио, что террористами были Габчик и тот второй, фамилию которого я не могу вспомнить.

Мы не знали, что с нами будет, но за нашу жизнь в те дни никто не дал бы и ломаного гроша.

ВТОРОЙ МОНОЛОГ АРХИВАРИУСА

Вместо тридцати иудиных сребреников Чурда получил миллионы. А в 1947 году чехословацкий суд наконец воздал ему по заслугам — и Чурде накинули петлю на шею.

О его предательстве сохранился документ, датированный 25 июня 1942 г. и подписанный штандартенфюрером СС Гешке, который возглавлял пражское гестапо. Документ предназначался Далюге и Франку.

В нем сообщается:

«Для расследования покушения, совершенного 27 мая 1942 г. на обергруппенфюрера СС Гейдриха, главное управление гестапо в Праге создало специальную комиссию. Эта комиссия в качестве исходного материала для своей работы имела только ряд свидетельских показаний, содержащих подробное описание преступников, и вещи, которые преступники оставили на месте преступления. В течение трех недель были использованы все возможные и доступные вспомогательные средства, которые вновь и вновь приводились в действие, однако все это не дало каких-либо новых данных, на которые можно было бы опереться. Значительное число жителей, которые, как выяснилось позднее, могли дать сведения о вещах, найденных на месте преступления, молчали…»