Покушение на Гейдриха - Мирослав Иванов

Нам гестаповцы не разрешили выходить из дому — ни мне, ни девушкам, только через несколько дней они смогли пойти на работу. Рядом, в квартире Моравцовых, постоянно дежурили гестаповцы. Они все ждали, что появится какой-нибудь парашютист, не знавший об аресте Моравцовых, но никто так и не пришел. Потом гестаповцы арендовали аптеку напротив и оттуда наблюдали в бинокль за окнами квартиры. Так продолжалось несколько недель…

Никого гестаповцы не поймали.

Мне отдали канарейку Моравцовых и собаку Бобика. По утрам, в восемь часов, я выводила пса на прогулку, меня сопровождал гестаповец. Одна я выходить не имела права. Мы шли в парк и обратно: гестаповец, собака и я. На обратном пути гестаповец разрешал мне купить что-нибудь поесть…

Хуже всего было ночью. Мне все время слышался стук гроба по ступенькам. Я молилась.

Из наших больше никто не вернулся. Они погибли, кажется, в Маутхаузене. Мирек — где-то за границей. Потом и Бобик околел, и канарейка. Одна я живу. У меня остались фотографии родных. Я часто смотрю на них, разговариваю с ними. Обычно по воскресеньям после обеда оденусь в праздничное, уборку сделаю и чего-то жду, чего и зачем — не знаю. Старики вообще всегда одиноки. Главное — знать бы, что они погибли не зря… Это меня больше всего волнует.

ЧТО РАССКАЗАЛ СВИДЕТЕЛЬ ВО ВТОРОЙ РАЗ

Сижу. Думал, меня вызовут переводить. Но им было не до меня, все носились вверх-вниз по этажам: что-то, видно, случилось. Один раз мимо прошел Флейшер и дико на меня посмотрел. Вспомнил, наверное, что я разрешил Моравцовой выйти в туалет.

Старика и Атю, наверное, уже допросили.

Было, кажется, часов двенадцать, я собрался пойти поесть, как в дверях появился Паннвиц и приказал:

— Едем!

Я надел пальто и пошел.

На улице стояло несколько автомашин. Мы ехали той же улицей, что и на рассвете. Нас провожали ненавидящими взглядами. Люди разбегались. Мы снова ехали на Жижков. Флейшер молчал. Остановились неподалеку от дома, где жили Моравцовы, но вошли в другой дом, почти напротив, немного наискосок.

Гестаповцы шли уверенно, не глядя по сторонам. Поднявшись по лестнице, не помню, на какой этаж, Флейшер позвонил. Раздались шаги, и кто-то посмотрел на нас изнутри в глазок. Паннвиц, заметив это, разъярился, и гестаповцы все разом навалились на дверь. Мгновение — и дверь затрещала, но не успели они навалиться еще раз — ее открыли: на пороге стояла какая-то женщина, а в коридоре метнулся мужчина и скрылся в ванной. Гершельман выхватил револьвер и выстрелил. Остальные бросились внутрь, а я выскочил на лестницу и тут только увидел табличку на дверях: «Ян Зеленка, учитель». Зеленка, значит…

Из ванной донесся мужской голос, мне не пришлось переводить. Он крикнул по-немецки:

— Не стреляйте! Я выхожу.

Гестаповцы опешили, но Флейшер остановил их жестом, а сам держал револьвер наизготовку. Дверь ванной открылась, из нее вышел пан Зеленка, сделал два или три шага. Паннвиц бросился к нему, но в тот же момент Зеленка споткнулся, взмахнул руками и упал.

Он проглотил яд.

Флейшер в бешенстве выругался.

Они завернули тело в ковер и куда-то увезли. Наверное, к врачу. Комиссар хотел, чтобы ему промыли желудок. Но учитель был мертв.

Обратно они ехали в мрачном настроении. Мне опять не велено было выходить из канцелярии, поскольку я еще мог понадобиться в этот же день.

Я сел за свой стол. Время мучительно тянулось. Дело шло к вечеру, а я все ждал. Заходило солнце. Я съел булку и кусок колбасы. Собрался было поработать, взялся за переводы, но дело не двигалось. Из головы не шло пережитое. Мысли путались. После того, как неделю назад нацисты сожгли Лидице, они по этому случаю устроили торжество. Один из гестаповцев на следующий день мне рассказал:

— Мы ничего там не нашли. Никого они не укрывали, но все это выглядело потрясающе красиво…

«Где же сейчас эти парашютисты? — подумал я. — знают ли они о случившемся на Жижкове? Сообщил ли им кто-нибудь об этом?»

Беготня по лестницам в гестапо не прекращалась. За окном уже было темно. Я вышел из комнаты и спросил первого попавшегося гестаповца, что нового. Он таинственно улыбнулся и ответил, что скоро поедем.

— Куда?

— Брать тех террористов…

— Уже известно, где они?

Он пожал плечами, а вскоре, придя от Паннвица, сообщил, что приказ о запрете покидать здание не отменен. Никому нельзя никуда отлучаться. Состояние боевой готовности.

В час или в два ночи объявили, что скоро выезжаем.

Кто-то упомянул какую-то церковь, но о какой именно шла речь, никто толком не знал. Я вспомнил, что несколько дней назад Франк назначил срок поимки террористов до 18 июня. Иначе…

И вот раннее утро 18 июня. Случайное совпадение? Или гестаповцы в оправдание своего бессилия решили устроить инсценировку «поимки преступников»? Разве нельзя себе представить, что Паннвиц посадил своих агентов в церковь, которую эсэсовцы и гестапо «с боем» возьмут, а затем во всеуслышание будет объявлено, что все преступники арестованы? Я знал немало случаев, когда гестаповцы действовали таким образом. Взять, к примеру, «Енералку» — это большое имение неподалеку от Праги. Они посылали за границу сообщения, которые сами же составляли. Там скрывались парашютисты, переметнувшиеся на сторону фашистов, они делали то, что от них требовало гестапо. Откуда известно, что на этот раз не замышляется какая-то подлость?

Около четырех утра за мной пришли и велели спуститься вниз к машине.

У них был точный расчет. Представьте себе, кто-то ждет, не придут ли за ним. Весь вечер настороженно прислушивается, не остановился ли перед домом автомобиль, ждет до двенадцати, может, и до часу — все спокойно. У человека появляется надежда, он говорит себе: «Кажется, пронесло». Он утомлен от постоянного напряжения, но успокоился, ложится немного отдохнуть, часа хотя бы на три-четыре… И тут раздается звонок. Гестапо.

Рано утром было прохладно. Если не ошибаюсь — это был четверг, 18 июня 1942 г. Вот мы едем к Влтаве, проезжаем Карлову площадь и останавливаемся в начале Рессловой улицы. Невдалеке стоит церковь Кирилла и Мефодия, или, как называли ее нацисты, Карла Боромейского. Все кругом уже было плотно оцеплено отрядами СС и гестапо.

— Прибыли! — шепчет Паннвиц и направляется к церкви, мы за ним, я замыкающий.

Все тихо и спокойно. Ясное июньское утро. Небо бледно-голубое. Из парка пахнет цветами.

Я оглядываюсь. Вокруг вооруженные до зубов солдаты. А может, все это всерьез, никакое не представление? Может, в церкви и вправду скрываются парашютисты? Если же там сидят агенты, которым предстоит сохранить честь гестапо, то Паннвиц просто блестяще срежессировал эту сцену. Но лицо у него напряженное.

К церкви с двух сторон примыкают дома. Вход в церковь расположен в боковой улице. Рядом — дверь к церковному сторожу. Один из гестаповцев звонит. Кажется, целая вечность проходит, пока на пороге появляется человек. Его сразу же кулаком сбивают с ног, надевают наручники. Не знаю, был ли это церковный сторож или священник. Группа несется дальше по коридору, в конце его еще одна дверь.

Что там, за дверью?

Краткий допрос. Получив ключ, Паннвиц спешит со своими людьми через черный вход в базилику.

Я остался сзади. Паннвиц со свитой уже в церкви — и вдруг сверху, с хоров, раздались выстрелы. Это было неожиданно. Во всяком случае, для меня. Паннвиц так уверенно сюда шел, он явно не ждал нападения.

Один из раненых — пуля попала ему в руку — взвыл от боли.

Паннвиц скомандовал, чтобы его люди отступили в коридор. Стрельба еще некоторое время продолжалась, но гестаповцы не поняли, собственно, куда надо стрелять, не могли сориентироваться, суетились, наконец все выбежали из церкви.

Паннвиц увидел меня и закричал:

— А вы что тут делаете?

— Вы же приказали ехать с вами…

— Пока для вас дел нет. Убирайтесь отсюда, слышите?

Поколебавшись немного, я спросил:

— Разрешите вернуться на службу?

— Нет, ступайте в дом по соседству, в политехнический институт, и ждите у местного коммутатора. Если понадобитесь, пришлю за вами…

На улице эсэсовцы нетерпеливо выжидали. Они слышали несколько выстрелов и не знали, что теперь делать. Из окна дома напротив — кажется, там была какая-то школа — показалось дуло пулемета, который начал стрелять по хорам. Перед церковью поставили небольшую пушку.

Я вошел в здание политехнического института, сел там и закрыл глаза. Да, это уже не походило на подготовленное представление.

О том, что произошло в церкви, могу рассказать только с чужих слов.

Паннвиц приказал выбить засевших на хорах. Сначала-то он надеялся взять их живыми, но потом увидел, что из этого ничего не выйдет. И началась длительная осада церкви. Те, на хорах, были отличными стрелками. Прицеливались, не торопясь. Пули доставали эсэсовцев всюду. То и дело раненых отправляли на пункт медицинской помощи.