Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней - Стефан Газел

– Он был бы жив, если бы вы не приехали! Он был бы жив! – закричала она, сидя рядом с телом мужа, и разрыдалась.

– Что будем делать? – раздался чей-то голос.

Сиденье и пол в кабине были залиты кровью Сташека. Его лицо посерело, и открытый рот, казалось, все еще произносил: «Меня ранили, Стефан... я ранен...»

Кто-то открыл противоположную дверь кабины.

– Давай похороним его, Стефан, а потом попытаемся уехать отсюда.

Увидев, что я колеблюсь, он раздраженно сказал:

– Ну же, помогай! Или ты тоже хочешь умереть? Немцы не захотят брать нас в плен, когда увидят своих во дворе. Давай, помоги мне!

Мы подняли тело Сташека и отнесли за сарай. Там уже несколько человек рыли могилу лопатами, которые нашли во дворе. Погибли еще двое наших. Одним был тот, кому, спасая собственные шкуры, зажали рот рукой, когда он бормотал предсмертные слова. Второй, как мне объяснили, был убит во время бешеной гонки по дороге, когда мы мчались к ферме.

Могила еще не была готова, когда сквозь лязг канистр, которые один из моих спутников перетаскивал из немецкой машины в наш грузовик, до нас донеслась короткая автоматная очередь. Затем другая, третья.

– Бежим, скорее!

– Мы не можем оставить их здесь! – запротестовал я. Я должен похоронить Сташека. Мы вместе сбежали из Польши и добрались до Франции. Я обязан похоронить его.

– Ты ляжешь рядом с ним, если сейчас же не уедешь отсюда.

– Не могу оставить его, – повторил я, но мой голос потонул в шуме летящих над головой самолетов. Затем опять раздались автоматные очереди.

– Стефан, живее! Мы уходим!

Не знаю, стояли у меня в этот момент в глазах слезы или я грязно ругался, поклялся ли отомстить или молчал. Помню, что засыпал Сташека, так и оставшегося с открытым ртом. Над ним уже роились мухи, и я снял с себя мундир и накрыл его тело. Подбежала собака и, почуяв покойников, убежала, тоскливо завыв и поджав хвост. На бегу она пару раз оглянулась. Я вернулся в сарай.

(Много лет спустя, после войны, я приехал во Францию и попытался найти ферму, где похоронил Сташека. По памяти нашел дорогу, по которой, как мне казалось, мы ехали на юг. Я обошел несколько ферм, задавал массу вопросов. Все было безрезультатно. Многие фермы были сожжены или разрушены, какие-то перешли другим людям. Мои двухдневные блуждания по окрестностям закончились арестом. Кто-то сообщил в полицию, что появился странный «незнакомец», который ходит и расспрашивает окрестных фермеров. Французские полицейские проявили максимум вежливости и понимания, но, к сожалению, ничем не смогли мне помочь.

После войны я написал в Польшу родителям Сташека. Письмо вернулось с пометкой, что в живых никого не осталось. Оказалось, что бабушка Сташека была еврейкой, и всю семью сожгли в печах Освенцима. Война убила шесть миллионов поляков, и семья Сташека оказалась в их числе.

Однако кто-то похоронил Сташека, причем под моим именем. В мундире, которым я укрыл друга, были мои документы. Их направили в Красный Крест, а тот, в свою очередь, сообщил моим родным, что я убит и похоронен во Франции; местоположение могилы неизвестно. Это было одно из двух сообщений о моей смерти, которые получила моя семья.)

Дверь сарая была открыта. В кузове на соломе сидели четверо наших с винтовками. Двое в водительской кабине выбивали остатки переднего стекла, чтобы было удобнее стрелять из пулемета. Я сел за руль, развернулся и выехал со двора.

На дороге по-прежнему не было никакого движения. Я надавил педаль газа.

– Ты словно сходишь с ума, когда садишься за руль. Мы можем вылететь из кабины! – заорали мои спутники.

Когда мы выехали на главную дорогу, то увидели, что в небе в северном направлении идет воздушный бой. Ветер доносил до нас глухие звуки взрывов.

Я гнал машину к перекрестку. Мы проскочили мимо злополучного места и понеслись дальше, так никого и не встретив на дороге. Наконец впереди показалась маленькая деревушка. При нашем появлении несколько местных жителей бросились врассыпную. Немцев не было, и никто в нас не стрелял.

Нам уже никогда не пришлось воспользоваться оружием во Франции. После столкновения с немцами мы ждали новой встречи с ними, предполагая, что они двинулись дальше на юг. Кроме того, мы ожидали, что натолкнемся на французскую линию обороны. Но, проехав несколько деревень и не встретив на дороге ни одного транспортного средства (не то что машины, даже телеги), въехали в Бресюир. Когда мы остановились на площади, к машине подбежало несколько человек. Они хотели знать, видели ли мы немцев и как они далеко от их города. Мы рассказали им о своих приключениях.

– Сколько же их там было?

– Четверо.

– Всего четверо? И вы сбежали?

– Сначала мы их убили.

– Bien[31]. Они убили кого-нибудь из ваших?

– Да. Троих наших и двух французов.

– C’est la guerre, mais elle est finie...[32]

День подходил к концу, и только сейчас мы почувствовали сильный голод.

– У вас есть деньги? – спросил один из французов.

В общей сложности у нас оказалось почти пятьдесят франков. Он завел нас в свой магазин и отрезал несколько кусков колбасы и хлеба.

– Estes-vous Polonais?[33]

– Да.

– Вы хотя бы понимаете, что навлекли на нас? Мы ведем войну за ваш Данциг[34] и «польский коридор»[35]. И к чему это привело? Les Boches в Париже! Никогда не надо воевать за другие народы.

Мы не стали вступать с ним в спор. Отдали деньги, взяли хлеб и колбасу и, только выехав из города, остановились, чтобы перекусить.

Глава 15

На следующий день вслед за колонной беженцев вы въехали в Бордо. Помимо французов, англичан и поляков, город был наводнен беженцами всех национальностей. Люди сидели на улицах, площадях, в парках, на ступенях лестниц. У открытых окон стояли толпы людей, слушавших последние новости. Франция капитулировала. Кто-то плакал, кто-то, казалось, испытывал облегчение. «La guerre est finie», – говорили они, потягивая вино за столиком в уличном кафе.

– С ними все ясно, а что нам делать? – спрашивали мы друг друга. – Теперь воюет только Англия.

– Но мы не можем переплыть через Ла-Манш!

– А вот это твое дело, капитан, – сказали мне мои спутники. – Веди нас на судно, любое – от лодки до линейного корабля, – которое перевезет нас через пролив.

До войны я не раз бывал в Бордо и прилично знал порт. Мы оставили грузовик (несколько французов тут же завладели им, как только мы отошли на приличное расстояние) и, забрав оружие, отправились через город в порт. У причалов и на рейде стояло несколько судов. Я поискал глазами польский флаг, но не нашел ни одного судна с нашим флагом. Мы узнали, что в порту стоят английские и американские суда, но американцы берут на борт только граждан своей страны. Нас согласился взять владелец небольшого голландского каботажного судна с единственным требованием, что мы достанем выездные визы.