Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней - Стефан Газел

Его предсказания не оправдались. В Сплите нас разместили в новом современном здании, принадлежащем «Jadranska Straza» («Ядранска стража»), частям береговой обороны Югославии. На первом этаже располагался огромный гимнастический зал, где на полу нас уже ждало большое количество соломенных тюфяков. Каждому было выдано одеяло, и мы могли свободно пользоваться туалетом. Днем мы могли гулять по Сплиту. Три раза в день нас кормили в католическом монастыре, и в ужин даже давали дополнительную порцию хлеба.

В тот день, когда мы приехали в Сплит, туда же прибыл чиновник польского консульства из Загреба. Он объяснил нам, что в результате переговоров с югославскими властями нам разрешено официально отплыть на Мальту, а неофициально во Францию на греческом судне, зафрахтованном специально для этой цели. Однако Германия оказывает давление на правительство Югославии, требуя интернирования поляков. Это может стать причиной задержки.

Двенадцать дней мы бесцельно болтались в порту, наблюдая за отплывающими судами. Мы даже хотели украсть рыбацкую лодку и ночью уйти под парусом на Мальту. С помощью одного моего знакомого, которого я знал еще по предвоенным посещениям Сплита, мне удалось достать морские карты. От него же я получил необходимые сведения о судоходном канале. Утром того дня, который мы наметили для осуществления нашей операции, я был разбужен громким криком: «В гавани пришвартовалось большое судно. Вероятно, пришло в Сплит ночью».

Мы бросились в порт, где действительно увидели судно под греческим флагом с портом приписки город Пирей[21].

Около трехсот поляков той же ночью, 3 февраля 1940 года, погрузились на борт греческого судна, которое 7 февраля прибыло в Марсель.

Глава 14

На французских армейских грузовиках нас отвезли из Марселя в лагерь, куда доставляли сотни поляков, ежедневно прибывавших во Францию. Нас разместили в переполненных сверх всякой меры казармах. Бывали случаи, когда на троих выдавалась одна походная кровать с соломенным тюфяком и одеяло. Кормили плохо и нерегулярно. Казармы кишмя кишели вшами. Предпринимались попытки сформировать из нас группы и подразделения под командованием старшего офицера. Но мы являли собой разношерстное сборище. Среди нас были представители всех воинских званий, от полковников до рядовых, и гражданские лица, которые понятия не имели, что такое построение и как следует отвечать во время переклички. Очередь, выстраивавшаяся за едой, напоминала многоножку. Все энергично двигали руками, стараясь добраться до самых недоступных частей тела, чтобы раздавить особенно наглую вошь, пристроившуюся пировать в заветном месте. По этой причине популярностью не пользовались построения, переклички и исполнение национального гимна, требовавшего стоять по команде «смирно».

В лагере мы провели две недели. Затем сержантский состав распределили по разным тренировочным центрам, разбросанным по всей Франции, а офицеров отправили в Париж в казармы Бессьера[22].

Там я впервые с сентября 1939 года увидел людей в польской военной форме. При входе в казармы стояли польские караульные, и хотя они отдали честь нашей изрядно потрепанной, непрерывно почесывающейся группе, но старались отвести взгляд от тряпья, в которое мы были одеты.

Мы построились. К нам вышел полковник в идеально сидящей форме с боевыми наградами и стал произносить речь. Чем дольше он говорил, тем больше раздражался. Наконец он не выдержал и, прервавшись на полуслове, спросил:

– Господа, не могли бы вы оказать мне любезность и стоять спокойно, пока я говорю?

– Нет, господин полковник, – раздался чей-то голос.

– Что значит «нет»?

– Нас поедом едят вши, господин полковник.

На этом построение закончилось. Нам приказали пройти санобработку. На грузовике нашу группу довезли до больницы святого Людовика. Мы разделись догола, и нашу одежду отнесли на обработку паром. Я погрузился в ванну, вода в которой отвратительно пахла химикалиями. Вокруг всплывали тела убитых врагов. Затем, сделав глубокий вдох, я с головой ушел под воду, и очередная партия вшей тонким слоем покрыла поверхность воды. Затем я вымылся в ванне с обычной водой, без всяких дезинфицирующих средств, и явился в мир без нежелательных и злобных обитателей, пировавших на моем теле.

– Ну разве это не замечательно? – заметил Сташек, когда мы после мытья встретились в раздевалке.

На обратном пути я отметил, что большинство из нас по привычке продолжали почесываться.

Теперь, когда мы стали похожи на людей, заработала армейская машина. Нас распределили по казармам в зависимости от принадлежности к определенному роду войск. Сташек и Михал получили койки в казарме, отведенной пехотинцам. Я разделил маленькую комнату с офицером связи. В ней стояли две кровати, застеленные чистым бельем. Недалеко от нашей комнаты была ванная (с чистыми полотенцами!) и читальный зал, в котором лежали свежие газеты и стоял радиоприемник. Каждый из нас получил небольшую сумму денег на покупку предметов первой необходимости.

Получив деньги, я отправился к ближайшей станции метро и, купив билет, почти час катался на поездах. Просто так, без какой-то конкретной цели. Смотрел на хорошо одетых людей, на красивых женщин. Они тоже смотрели на меня, но совсем по другой причине. Я вольготно раскинулся на мягком сиденье, и, судя по всему, их несколько шокировало не только поведение, но и мой крайне непрезентабельный внешний вид: ободранные лыжные ботинки, нижнее белье, предательски вылезшее из-под брюк. Но меня это абсолютно не волновало. Я был богат. Впервые за много месяцев в моем кармане завелись деньги. Я вернулся в цивилизованный мир.

Мы почему-то вообразили, что по прибытии во Францию нам тут же выдадут форму, распределят по польским полкам, формировавшимся во Франции, и отправят на фронт, желательно на линию Мажино. Когда немцы начнут весеннее наступление, мы уже будем на месте. Отрезвление наступило через несколько дней. Мы поняли, что потребуется несколько месяцев, а не дней, чтобы получить форму и добиться назначения. Польское правительство в изгнании не обладало достаточными финансовыми средствами, а союзники не спешили оказать содействие. Ощущалась нехватка снаряжения, боевой техники, даже винтовок. Поляки тысячами продолжали ехать во Францию, стремясь принять участие в войне, но здесь сталкивались с пассивностью руководства.

Мы жили согласно воинскому уставу, но продолжали носить гражданскую одежду. Построения, лекции и уроки французского языка устраивались в основном с целью заполнить свободное время, которого у нас было в избытке, и с тем, чтобы слегка умерить наш пыл. Каждое утро после завтрака мы просматривали список новых назначений и завидовали тем, чьи фамилии значились там. Эти счастливчики под предлогом прощания с остающимися в Париже приходили к нам, чтобы с гордостью продемонстрировать новую форму.