Самурай - Ирина Оловянная

Так, интересно, виден я из окна в доме напротив? Похоже на то. Значит, играем дальше. Медленно поднимаюсь и медленно тащусь в свою спальню, включаю свет, как раненый боец ползу в ванную. Уф. Вот здесь нет жучков и никто не видит, можно отсмеяться.

Между прочим, шутки шутками, а играть эту пьесу придется еще как минимум день. И если я провалюсь, это может стоить нам жизни. Так что придется обидеться по-настоящему. И как это делается? Ну, во-первых, содержательная сторона дела. Ну не наказывают так за плохие отметки! Не стоит оно того. Открытые окна и двухминутные опоздания — тем более. Нет, разумные рассуждения обидеться не помогают. Надо вспомнить и растравить какую-нибудь старую обиду. Сам я так никогда не делал, но в книгах иногда встречается: человек сам себя доводит до слез, зачем — не знаю, но, может быть, кому-нибудь от этого легче становится. Он не может без этого «проехать».

Ладно, попробуем. Приют: в сознательном состоянии никогда ни на кого не обижался. Ненавидел, боялся, презирал, когда понял, что это такое, кого-то жалел, был там один парень, гораздо старше меня, которым я восхищался, на него я мог бы обидеться, но он нетвердо знал о факте моего существования. Дальше, Бутс. Обидел он меня один раз очень всерьез, но сейчас смешно вспомнить. Не годится. Дальше генерал, он же профессор, Галларате, великий и ужасный. Сколько угодно. Черт, нет, не надо, между нами до сих пор стоит мой драгоценный Тяпа, но не надо вспоминать об этом ради театрального представления.

Театр пусть существует сам по себе, за счет внутренних ресурсов. В рамках легенды. О! Что произошло в рамках легенды? Суровый и неэмоциональный дядя-солдафон решил заняться моим воспитанием. Я должен удовлетворять ряду стандартных критериев, как катер, чтобы мог взлететь. Никакие «посторонние» соображения в расчет не принимаются. Подумаешь, спас человека, зато не можешь найти на карте Пантеллерию. А спасти было непросто. Здоровенный тяжелый мужик, его надо было протащить по глубокому снегу, взгромоздить в вездеход (от холода, наверное, мозги замерзают: можно же было подогнать вездеход к нему), надо было разобраться с управлением, догадаться, где можно получить помощь, довезти его туда. Конечно, за это время на полу гостиной появился сугроб. А отвечал я плохо (только географию!), потому что не выспался! И бластер, лежащий под кроватью, не дает жить спокойно. К концу этого рассуждения я уже чуть ли не рыдал от жалости к себе. Вот, а теперь надо успокоиться и на самом деле пойти выспаться: завтра будет тяжелый день. Бластер я спрятал сразу, незачем ждать до утра, не мудрствуя лукаво, в свою сумку: туда не заглянет горничная при уборке.

Глава 27

Утром, еще было почти темно, дядя пришел меня будить. Мы устроили целое представление.

Я: Не хочу я идти в эту дурацкую столовую, все будут знать, что мне влетело (сдержанные всхлипы в пропорции).

ОН: Вот и пусть все знают! Учиться надо как следует! И не хнычь, не девица!

Я (собрав остатки храбрости): Не пойду!

ОН: Тогда сиди голодный. Не хочешь? Жду тебя десять минут.

Через десять минут, злой и несчастный, я был готов к выходу. Плестись в столовую так, словно я покрыт синяками чуть не до самых пяток, было непросто, дядя Маттео пару раз незаметно удерживал меня за руку.

Во время завтрака (я выбрал угловой столик и стоял на стуле коленками — забили ребенка!) к нам подсел майор Рольяно:

— Капитан, а вы знаете, что ваш племянник вчера ночью спас раненого охранника?

— Что? — спросил дядя Маттео и посмотрел на меня грозно.

Вместо того чтобы задрать нос повыше, я втянул голову в плечи (ну просто зверь этот дядюшка!).

Краснея и запинаясь, я рассказал, как почему-то проснулся (взревела сигнализация — подумал майор), выглянул на улицу, увидел неподвижного охранника (над ним есть фонарь, так что мог), вылез в окно... Ну и так далее.

— У вас ничего не пропало? — спросил дядя Маттео.

— Кто-то пытался залезть в дисциплинарные файлы. Кажется, не преуспел.

— Так «кажется» или не преуспел?

— Можете попробовать выяснить это сами, — резко огрызнулся Рольяно.

— Хорошо, — ответил капитан Стромболи не менее резко.

— Ты — молодчина, парень! — Майор Рольяно потрепал меня по плечу и откланялся (дядя меня не хвалил). Я почти просиял. Моя «обворожительная» улыбка увяла под дядиным взглядом.

Завтрак был завершен в молчании. Поговорить можно на обратном пути.

— Переигрываешь, — процедил дядя Маттео сквозь зубы, — не бывает таких родителей.

— Родителей — да, а дядюшек? Особенно если былую гордость и надежду всей семьи пришлось выцарапывать из участка городской охраны.

— Иди медленнее. Хм, может, ты и прав. Ладно, сейчас так: ты идешь в гостиницу. И держи бластер под рукой. Если я подам сигнал тревоги, хватаешь его и бежишь хоть в лес, только задними дворами, помощь будет через два часа. По жучку в часах тебя найдут, даже если заблудишься.

— А ты идешь инспектировать штаб и, значит, попросишь показать тебе селениты? Странно поступить иначе.

— Конечно.

— Капитан Стромболи пошел умирать за блестящие камешки! — зло бросил я.

— Надо было вчера выдать тебе по-настоящему!

— Так в чем же дело?! Сегодня вечером, если ты, конечно, останешься жив! Тогда негодяй, который убил ради денег семьдесят человек и столько же покалечил, просто вызовет тебя на дуэль и прикончит, чтобы над ребенком не издевался!

— И получит еще два года на Селено. — Дядя Маттео сбавил тон.

— Ну и что?! Он не собирается здесь оставаться. Только как он планирует сбежать с добычей?

— Вот видишь? Не все так просто. А не пойти инспектировать штаб после того, как я узнал о снятом перед ним часовом, я не могу. Он поставил мне мат.

— Вызови помощь прямо сейчас и потяни время, — предложил я, тоже немного успокоившись.

Дядя Маттео ожег меня взглядом, потом вдруг просветлел, как будто понял что-то важное:

— Это не мат, это даже не шах! Не станут меня убивать. И селенитов там правильное количество, иначе он бы не пригласил меня их инспектировать.

— Э-э, почему?

— Факт моей смерти не поможет ему сбежать. Наоборот, приедут сразу два следователя, авария и дуэль. Он не мне мстить собрался, а разбогатеть.

— В мешке селениты, я посмотрел.

— Разберемся. Иди в гостиницу, напиши еще одну пьесу на вечер. А потом, когда я вернусь, пойдешь поболтаться по окрестностям.

— А почему он не может просто забраться в номер и украсть эти «улики»?

— Потому что я ношу их с собой. Только ночью, и только ты.

— Понятно.

«Пьесу» я написал быстро. Уходить пока рано, и за мной, возможно, по-прежнему наблюдают. Тренироваться нельзя: Энрико Стромболи слишком больно. Можно разве что поотжиматься. Злой я сейчас как горыныч, вот подрасту и набью дядюшке морду, и не один раз.