Самурай - Ирина Оловянная

— Точно, — подтвердил синьор Мигель, — однажды один парень позволил себе руку отпилить, чтобы никто не догадался, кто он такой на самом деле.

Капитан слегка покраснел.

— Ладно, — проворчал я, — только не вздумай ляпать, что я плакса.

— Я никогда не ляпаю, в отличие от некоторых, — отрезал капитан.

Синьор Мигель улыбнулся. Как крокодил.

Понятно, оперы тоже не слишком почтительны. И как этот мир еще не развалился из-за нарушения субординации?

Проф опять прижал меня к себе.

— Не лезь на рожон! — в очередной раз велел он.

— Хотел бы я знать, где находится этот самый рожон, — ответил я, — слазал бы один раз, и все.

— Разбойник, — ласково сказал проф.

— Как тебя зовут? — внезапно спросил дядя Маттео, как только катер взлетел в небо.

— Энрико Стромболи, — ответил я.

— Хорошо. Твоего отца звали Либеро, погиб он в автокатастрофе два года назад, через два дня после твоего дня рождения, часы — его подарок, ты их не снимаешь. Ясно?

— Ясно. А чем он занимался?

— Сейчас я все скажу. Он был владельцем программистской фирмы, поэтому ты, при всем твоем нынешнем раздолбайстве, недурно программируешь. Вразнос ты пошел недавно, месяца три назад, когда перестали действовать увещевания: «Папе бы это не понравилось».

— Хорошо. А в чем заключается раздолбайство?

— Прогуливаешь уроки, слишком агрессивен, часто дерешься, причем всегда выступаешь в роли зачинщика. Дерзишь взрослым. Завалил тренировочные экзамены, ты же у нас в восьмом классе. Да, папа был хороший и все понимал, а дядя Маттео — так себе. Ты его побаиваешься и откровенничать с ним не будешь.

— Понятно. Хорошо, что с плаксой это не согласуется. А почему я пошел вразнос?

— Ну-у, у тебя отбили девочку. Ты зверски избил ее нового парня, он в больнице лежал.

— Слишком много ты обо мне знаешь, — проворчал я, — но если бы у меня отбили девочку, я бы его не в больницу уложил, а в морг. Может, лучше, он ее сильно обидел?

— Нет, не лучше. Пойми, Энрико, там, на Селено, несколько тысяч мужчин и всего десятка три женщин. Там только каторжники и охранники, причем охранники тоже проштрафившиеся. Это считается очень серьезным наказанием, год в охране на Селено, поэтому жену и детей туда никто не потащит. А каторжники тоже, многих бросили жены, и они из-за этого совершили что-то противозаконное, или, наоборот, они туда попали, и их уже не ждут. Так ты будешь вызывать сочувствие.

— Э-э, где ты видел парня, который признается, что его бросила девочка?

— А тебе и не надо кричать об этом на всех углах, просто держи это в голове, пока не ощутишь как факт своей биографии. А может, и пригодится пооткровенничать.

— Бр-р, нельзя так. Нельзя этим пользоваться для расследования.

— Энрико, мальчик, мы едем подглядывать и подслушивать, ясно? В этом состоит наша работа. Ты считаешь, что ее не надо делать?

— Нет. Ладно, я понял, — сказал я обреченно.

— Там засыпало сто сорок семь человек. Тридцать пять тел уже выкопали к тому моменту, как мы с синьором Мигелем поехали в Лабораторный парк. И шестнадцать живых, но медики за них не ручаются.

— Понятно, и от повторения никто не застрахован.

— Если мы с тобой не поймем, что случилось. Как тебя зовут?

— Энрико Стромболи.

Он меня еще погонял по моей легенде. Потом показал мне карту поселка третьей шахты, предупредил относительно всяких опасностей, там еще зима и мороз (хоть узнаю, что это такое). Наконец удовлетворенно вздохнул:

— Ладно, подремли, что ли. Лететь еще больше часа.

Глава 26

Через час дядя меня разбудил:

— Переодевайся, скоро прилетим.

Жарко и неудобно во всей этой амуниции.

На Селено сейчас ночь. И снег идет. На перчатке снежинки остаются лежать, а на голой ладони превращаются в капельки воды.

Нас уже ждали. Встречающие были совсем заснежены.

— Майор Рольяно, — представился старший. — Начальник охраны третьей шахты.

— Капитан Стромболи. Следователь второго отдела СБ. А это мой племянник Энрико, приходится возить с собой, — извиняющимся тоном сказал дядя Маттео.

Я опустил голову и смутился: сейчас он будет на меня жаловаться.

— Не могу сказать, что рад вас видеть, повод уж больно... — резко заявил майор.

— Я понимаю, — ответил капитан, — со мной всегда так.

А ведь майор не поэтому так резок. Он старше по званию, но он здесь — значит проштрафившийся и наказанный. А у этого капитана слишком много полномочий. И майор себя уважает, значит, изо всех сил будет не подлизываться.

Второй встречающий оказался водителем вездехода, он забрал из катера наши сумки и закинул их в свою машину. Доргали небрежно козырнул и улетел. Хм, а летели-то мы с эскортом, вон там в небе бортовые огни еще двух катеров.

Ха, нетоптанный снег лепится гораздо лучше, чем мокрый песок.

— Первый раз видишь? — спросил майор.

— Да, здорово! — ответил я.

Майор слегка улыбнулся.

— Энрико, в машину, — позвал меня вредный дядя Маттео.

Мы с майором понимающе посмотрели друг на друга. Вздохнули. И пошли в машину.

— Я думаю, мальчику надо лечь спать, — заметил майор, — а у нас сейчас слишком много работы, ничьи руки лишними не будут.

— А мои? — вклинился я в беседу взрослых.

— Энрико! — рявкнул дядя Маттео. — Вы правы. Оставим его там, где вы собираетесь меня поселить, и пойдем.

Вездеход остановился рядом с небольшим двухэтажным домом.

— Служебная гостиница, — пояснил майор, — больше никаких нет.

То, что здесь называют люксом, по крайней мере состоит из двух спален и гостиной, могло быть хуже. Уходя, дядя незаметно сунул мне в руку индикатор жучков.

Ого! Три штуки, в каждой комнате по одному. Спрятаны неплохо, но с моим сверхновым не сравнить: его индикатор не словил. Ну люкс тут один, ясно, что следователь будет жить в нем. И что расследовать аварию будут, тоже ясно. Я сел за ноутбук и написал дяде письмо о трех жучках.

Потом очень тихо оделся, взял фонарик, открыл окно и но водосточной трубе слез на землю. Как говорит Алекс, пошел искать приключений на свою...

Итак, что же тут происходит, пока я мирно сплю?

Я спрятался в тень и огляделся: довольно широкая, не совсем прямая улица, освещена хилыми фонарями и покрыта утрамбованным снегом. Напротив гостиницы — здание штаба, над ним висит флаг, и часовой спиной к стенке прислонился, чуть в стороне стоит пара вездеходов, уже сильно припорошенных снегом. Вправо и влево уходят ряды почти неотличимых в темноте двухэтажных домов: общежития для охраны и для тех каторжников, которых считают неопасными. Дядя говорил, что днем после работы они имеют право ходить где хотят, только к определенному часу обязаны являться в свою комнату. Здесь ценится даже такое жалкое подобие свободы. Если пойти вправо, будет тюремный блок и рядом с ним вход в шахту. Оттуда раздается какой-то шум. А налево, через несколько сотен метров уже хвойный лес — «тайга» называется. Весной там ставят сигнализацию, чтобы каторжники не бегали пофилонить пару рабочих дней. Сбежать с Селено нереально. Зимой ходить в тайгу опасно, дядя предупреждал: заблудишься, замерзнешь и погибнешь. Как-то странно этот часовой стоит на посту. Я бегом пересек улицу у него на глазах, а он даже не шелохнулся. В этот момент в штабе взревела и затихла сигнализация, и он опять не отреагировал. Я подобрался к нему поближе: дышит, но по голове ему дали как следует, вон шапка свалилась, и кровь у него в волосах. Хм, а где его сменщики? Где разводящий? На такую сирену должны прибежать толпы народу! За дверью прозвучали шаги, ну наконец-то. Шестое чувство заставило меня спрятаться за будкой. Правильно, что они там делали, не знаю, но помогать раненому они не собирались. Трое в теплых форменных куртках побежали к лесу. Мешок у одного из них килограммов десять, не меньше. Интересно, но сначала раненый.