Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

Наконец Амила приходит в себя и неласково смотрит на дочь.

— Опять ты не спишь?! — резко бросает она.

— У меня снова пропала кофточка, — говорит Салама. Лампа наводит румянец на лицо девушки и освещает ее печальные глаза.

— Ну и рохля же ты… — ворчит Амила, перебегая глазами с лица дочери на дверь. — Вон какая вымахала, а за своими тряпками приглядеть не можешь. Вспомни, сколько тебе лет! Небось на мужиков уже заглядываешься…

— Я никогда не позволяла себе ничего такого с мужчинами, — пытается оправдаться Салама.

Но Амила ее не слушает:

— Кофту положить на место не можешь. Если так дальше пойдет, — она повышает голос, — тебе скоро нечем будет прикрыть свои титьки!

Девушка задета за живое, но старается взять себя в руки. Она вздрагивает, щеки ее, и без того подцвеченные огоньком светильника, становятся пунцовыми, на глаза набегают слезы. Салама любит поплакать, когда ей взгрустнется, с трудом переносит обиды и на этот раз тоже не может сдержать слез.

— Я никогда не позволяла себе ничего такого, — тихонько повторяет она.

— У меня глаз нет на затылке — за всем смотреть, — не слушает ее мать, — а ты уже девка, старая девка, обсевок в поле, залежалый товар. Может, потому у тебя и пропадают кофты.

Салама молча проглатывает еще одну обиду. Она знает — с матерью лучше не спорить, а будешь спорить, кроме проклятий и ругани, ничего не услышишь.

— Да знаешь ли ты, сколько потов сошло с твоего брата, пока он заработал на эту кофту, развозя пассажиров по Джакарте? Хвостом вертеть научилась, а ума не набралась! Мне, что ли, следить за твоим барахлом? — уже вяло говорит Амила, и вдруг голос ее становится снова пронзительным: — Вижу, что у тебя на уме! Ах ты дрянь, дрянь, паршивая дрянь!

Она нападает на Саламу с новой яростью:

— Продала, продала кофту! Куда ей деваться?! Продала, а деньги какому-нибудь кобелю сплавила!

— В доме завелся вор, матушка! — успевает крикнуть Салама, пытаясь отвести от себя новые обвинения.

— Вор? — Амила пристально смотрит в лицо дочери. — Ну-ка повтори, что ты сказала! — Но Салама молчит, и тогда Амила вдруг разражается хохотом: — Нет, вы послушайте, что она говорит! Вор в нашем доме! Да только сумасшедший придет к нам воровать.

— Вчера у Хасана пропала рубашка. Позавчера я собралась переодеть Мими[38] — гляжу, нет ее платьица.

Не говоря ни слова, Амила встает и опять садится, словно поостыв немного, останавливает взгляд на двери, потом переводит его на девушку, и в глазах ее вспыхивают злоба и отвращение.

— Выросла? А все в девках сидишь! С каких уже пор! Одни мужики в голове, где уж тебе за детьми присмотреть! — Амила говорит захлебываясь, словно боится, что ее прервут. — Господи, кто теперь купит нам новую одежду? Ох, Аман, сынок мой, сыночка мой, почему ты забыл свой дом?! Хоть бы узнать, где ты сейчас. Кто теперь будет семью кормить? А тут еще с тобой возись, — снова свирепеет Амила. — Ведь никакого прока от тебя — один убыток! Вон нас сколько: Хасан, Мими, Има, ты, я. Пять ртов, а ни одного работника. Что ты умеешь делать? Ничего! Ни разу в жизни гроша в дом не принесла! Только и знаешь, что барахло свое терять.

Амила устала и говорит уже не так быстро, будто обращаясь к самой себе:

— Почему я не научилась работать смолоду! И зачем меня понесло в эти проклятые казармы? Прежде я думала, что самое приятное — это быть женой военного. А что теперь? Кому нужна старуха в военном городке?

Она долго о чем-то думает, потом снова начинает говорить, и голос ее напоминает сейчас мяуканье рассерженной кошки.

— Почему я вдолбила себе в голову, что жить счастливо — значит не пачкать рук черной работой? Почему я так быстро состарилась? Недаром говорят, что ничего нет хуже старости — у стариков уже все позади.

Амила закрывает глаза, чтобы не встретиться взглядом с дочерью, и вдруг чувствует, как в ней шевельнулась зависть к молодости Саламы.

— Мама, — с опаской говорит дочь, — я знаю, что у нас совсем нет денег. Что, если с завтрашнего дня я начну ходить на работу?

Амила открывает глаза и в упор смотрит на дочь.

— Что? На работу? — угрожающе восклицает она.

— Да, на работу, — повторяет Салама.

— На какую еще работу?

— В китайскую типографию…

— Какая из тебя работница, — презрительно бросает Амила.

— Может быть, я справлюсь, матушка. Там кормят обедом и еще выдают одежду и рис. А каждую неделю платят жалованье. Пусть в начале немного, но это не важно. Так можно я завтра пойду на работу?

На какой-то миг Амила обрадовалась, но тотчас же радость сменилась подозрением, и Амила стала неумолима, как хозяин магазина, которому доверено распределение товаров по карточкам.

— Я знаю, зачем ты собралась на работу, — кричит она. — Тебе не работа нужна…

— Матушка, может, нам стало бы легче…

— …тебе мужики нужны! Погулять захотелось! — твердит свое Амила.

— Купим что-нибудь из одежды, а Хасан, Мими и Има смогут опять ходить в школу.

— Погуляй, погуляй, только не деньги ты нагуляешь…

— Матушка, вот и братец Аман говорил: «Хасан, Мими и Има должны учиться, как бы трудно нам ни жилось. Я давно подался бы к партизанам, но малыши должны набираться ума, поэтому я и торчу в Джакарте вместе с вами». А значит, матушка…

Но Амила не слушает дочери: последнее слово должно остаться за ней:

— Ты нагуляешь еще одного сопляка! Поняла?

Амила сверлит взглядом дочь, а та потупилась и переминается с ноги на ногу.

— Поняла? — выходит из себя Амила. — Поняла или нет? Чего молчишь?

Для кроткой Саламы это уже чересчур — по ее щекам медленно ползут слезы. Сааман, старший брат, относился ко всем с уважением: и к ней, и к Мими, и к Име, и даже к восьмилетнему Хасану… О чем бы ни говорил Сааман, его всегда было приятно слушать. Мать и та при нем как-то оттаивала, смягчалась.

Вздыхая, Салама бросает взгляд на низкий бамбуковый лежак, где они обычно спят всей семьей. Вот шестнадцатилетняя Патима — Има. Салама очень любит сестру, хотя та моложе ее всего на три года, а в этих случаях сестры часто оказываются соперницами. Сааман тоже души не чаял в Име. Салама помнит, как он сказал однажды, что Патима когда-нибудь заткнет за пояс всех женщин, потому что наделена не только умом и сметливостью, но и великодушием, твердым характером и добротой.

Вот ее, Саламы, место, а вот младшая сестра, десятилетняя Мими, и, наконец, самый