Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

Пока Салама смотрит на младших сестер и братишку, мать с пристрастием приглядывается к ней самой и в глубине души завидует привлекательности Саламы — разве это не ее красоту украла дочь? Она не выдерживает и снова взрывается:

— Все ревешь? Тьфу, бесстыжая! Чтобы в твои годы я хоть слезинку проронила?! Ты слушаешь меня? Отвечай? Слушаешь?

Распухшими от слез глазами Салама испуганно смотрит на мать.

Переведя дух, Амила опять готова ринуться в атаку, но не может вымолвить ни слова, до того хороша Салама! Амила словно впервые видит серо-голубые глаза, прозрачные даже при тусклом свете ночника, ее полные, красиво очерченные губы, слегка рыжеватые волосы.

«А ведь волосы и глаза у нее не мои, — думает Амила. — Да и не мужа — на Паиджана она ничуть не похожа. Муж тут ни при чем».

Ей сразу вспоминается ее веселая, безвозвратно ушедшая жизнь. С тех пор минуло почти двадцать лет…

Словно живого видит она перед собой лейтенанта, которого прозвала Гедергедер[39], потому что никак не могла запомнить его имени. Да и не в имени было дело, а в нем самом, принесшем ей столько плотских утех. До чего же белое у него было тело! Паиджана как раз откомандировали в то время на два месяца в Парепаре[40], она же оставалась в расположении полка. А теперь лейтенант Гедергедер живет в ее дочери Саламе. Вот она перед ней — уже женщина, красивая, чистая, молодая.

Улыбка мгновенно сбегает с ее лица. Его искажает злоба. Радостных воспоминаний как не бывало. Сердце снова обжигает зависть, и оно постепенно наполняется ненавистью к дочери.

— Да знаешь ли ты, что в твои годы я уже родила Амана? — снова закипает она. — Мой Аман… — Стоит ей произнести имя любимого сына, как у нее пропадает всякая охота ругаться.

Наступает молчание. Спокойно и вразнобой дышат спящие дети. Улица затихла. Тишина наступила такая, какой, кажется, не бывало в Джакарте с прошлого столетия.

Слезы у Саламы высохли. Она не могла не почувствовать охватившего Амилу смятения, но откуда ей было знать, что мать растревожили воспоминания о лейтенанте Гедергедере, ее, Саламы, молодость и красота, мысли о собственной старости. Салама иногда спрашивала себя, почему кожа у нее светлее, чем у ее братьев и сестер, но не находила на этот вопрос ответа. Она слышала, как ее мать обзывали казарменной потаскушкой, и в такие дни чувствовала себя несчастной, а свою жизнь считала бессмысленной. Но стоило ей вспомнить слова Саамана: «Дети рождаются не по воле родителей. Каждый новорожденный — творение божие», и ей становилось легче.

— Мама! — с тяжелым вздохом произносит девушка.

Амила молчит. Она не отрывает взгляда от двери. Слышно, как вдалеке стучат по столбу колотушкой. Двенадцать ударов. Полночь. Кончился еще один день, только нет конца человеческим страданиям. Они как ветер, как полуденный жар, от них никуда не спрячешься.

— Мама, — снова окликает Амилу дочь.

Амила оборачивается, лицо ее мрачнее тучи.

— Трещотка проклятая! Чего тебе от меня надо?!

— Матушка, — голос у Саламы становится ласковым, — почему ты все время сердишься на меня?

Мать по-прежнему молчит.

— Если бы ты не ругалась, я, может быть, нашла бы работу сразу, как только забрали Амана, и нам не было бы так трудно, как сейчас.

От волнения у Саламы перехватило дыхание.

— Я с тобой по-хорошему, а ты все равно ругаешься, и так каждый день, каждый день, — продолжает она после паузы.

Взгляд Амилы прикован по-прежнему к двери. Пусть говорят, что хотят, никого она слушать не станет, а уж дочь и подавно. Давно ли эта девчонка пешком под стол ходила… Другое дело Сааман. Он особенный, совсем не похож на других. Почему — одному богу известно. Амила знает, — только она, больше никто, — отец Саамана был ее единственной настоящей любовью. Ему отдала она свою девственность в военном лагере под Кутараджей[41]. Так что Сааман — дитя казармы. Таким, как он, и море по колено. А ефрейтор Бенни, ее Бенни, был убит там же, в Ачехе, пошел в патруль и не вернулся.

Салама между тем продолжает говорить:

— Мама, братец Аман наказывал мне помнить, что ты старшая в семье и что мы, твои дети, должны почитать тебя, заботиться о тебе. Да и кто станет это делать, если не мы! А ты все ругаешь нас — доброго слова от тебя не услышишь. Приятно, думаешь, слушать твои попреки? Другие тебе этого не прощают! И чего ты со всеми ссоришься! Куда бы мы ни приехали, везде одно и то же!

Салама вдыхает полной грудью прохладный ночной воздух и продолжает, стараясь говорить как можно мягче:

— Знала бы ты, как я хочу, чтобы брат и сестры ходили в школу, как при брате Амане. Я все для этого сделаю, вот увидишь! Начальную школу я кончила. Читать-писать умею. По-голландски говорить тоже могу. Помнишь, сколько со мной занимался братец Аман? Так разве мне не под силу прокормить всю семью? Правда, у меня нет приличной одежды, но в цехе, где наклеивают этикетки, наряды не нужны. Джаджа, моя подружка, обещала устроить меня в этот цех. А можно и на мыловаренной фабрике работать. Только бы ты разрешила. Разрешишь, да?

Амила словно оглохла. Она не сводит глаз с двери. В своей кофте из маскировочной сетки она выглядит совсем старой. А ей всего сорок один год. Эта война состарила ее лет на пятнадцать — двадцать.

И снова, в который раз, девушка пытается привлечь к себе ее внимание.

— Ты должна меня выслушать, матушка! Ведь я твоя дочь и хочу, чтобы у нас дома все было по-хорошему. Завтра я непременно пойду на работу. Джаджа сейчас за старшую в фальцовочном цехе, и она сказала, что поручится за меня перед хозяином.

Салама настороженно ждет, что скажет мать, но Амила продолжает хранить молчание.

— Мама, — Салама не собирается отступать, — пожалуйста, будь подобрее к людям, тебе самой тогда станет легче. Я всегда поддерживала тебя в ссорах с соседями, а потом поняла, что ты во всем виновата. И брат Аман то же самое говорил. И еще он говорил, что семья наша потеряла свое доброе имя из-за отца и из-за тебя, матушка. Но это не значит, что мы должны ненавидеть вас, нет! Мы только хотим вернуть наше доброе имя.

Салама умолкает и о чем-то сосредоточенно думает, уставившись в пол. Мать не отвечает, она лишь сверлит дочь злобным взглядом.

— Мамочка, не давай волю своему нраву. Все мы просим тебя об этом. Все твои дети — Има, Мими, Хасан.

Снова