Любовь, только любовь - Жюльетта Бенцони

Лицо раненого казалось белым пятном в комнате, показавшейся Катрин огромной и очень темной. Большие ставни из крашеного дуба, прикрывавшие окна с частыми переплетами, преграждали путь солнечному свету, и, когда она вслед за слугой вошла в комнату, ей пришлось на мгновение остановиться, чтобы глаза привыкли к полумраку.

Послышался медленный, далекий голос:

– Какая необыкновенная честь, дорогая моя!.. Я не смел надеяться, что вы так заботитесь обо мне…

В этом голосе были ирония, удивление и некоторое презрение, но Катрин не стала терять времени на то, чтобы разобраться в чувствах хозяина дома. Ей надо было довести до конца важнейшее дело, начатое ею. Она прошла вперед. Постепенно она стала лучше различать подробности великолепной, но сумрачной обстановки. Гарен лежал в самом дальнем углу, напротив окна, на огромной кровати. Постель была убрана лиловым бархатом и украшена только серебряными шнурами, поддерживавшими тяжелые занавеси. У изголовья был виден герб де Бразена и его загадочный девиз «Никогда», много раз повторяющийся на карнизе. «Девиз, который отказывает или сопротивляется, но кому или чему?» – подумала Катрин.

Гарен молча смотрел, как она приближается. Его одежда была того же цвета, что и постель, он был укрыт громадным одеялом из черного меха. Голова была ничем не покрыта, если не считать легкой повязки на лбу. Катрин в первый раз видела его без капюшона, и ей показалось, что перед ней незнакомец. Бледное лицо и короткие темные волосы, в которых блестели серебряные нити, делали черную повязку на глазу более заметной и траурной, чем она казалась в тени капюшона. Чем дольше Катрин скользила по черным мраморным плитам, переходя от одного надежного островка ковра приглушенного цвета к другому, тем больше таяла ее решимость. В этой комнате, стены которой были затянуты все тем же лиловым бархатом, было мало мебели: сервант черного дерева, уставленный множеством статуэток из слоновой кости очень тонкой работы, стол и два табурета у окна, на столе блестели шахматы из аметиста и серебра; роскошное тяжелое кресло из серебра и хрусталя, вместе с такой же скамеечкой для ног, стояло на возвышении из двух покрытых ковром ступеней. Настоящий трон…

Именно на это кресло Гарен и указал девушке. Она неуверенно поднялась по ступеням, но немного успокоилась, ухватившись руками за серебряные подлокотники. Кашлянув, чтобы прочистить горло, она спросила:

– Вы серьезно ранены?

– Я уже думал, что вы потеряли дар речи. В самом деле, Катрин, вы вошли в эту комнату с видом обвиняемого в суде. Нет, благодарю вас, ничего страшного. Удар кинжалом в плечо и шишка на голове. В общем, пустяки. Вы успокоились теперь?

Внезапно Картин стало противно его притворное участие. Она больше не могла лгать. К тому же зачем прятаться за удобной ширмой любезности, когда речь идет о человеческой жизни?

– Вы только что сказали, – произнесла она, подняв голову и глядя ему в глаза, – что у меня вид обвиняемой, и вы не ошиблись. Я пришла искать у вас правосудия.

– Правосудия? Для кого?

– Для человека, который напал на вас. Он сделал это по моему приказу…

Молчание, упавшее между серебряным креслом и бархатной постелью, было тяжелым, как топор палача. Гарен не переменился в лице, но Катрин заметила, что он побледнел. Вцепившись в хрустальные фигурки, которыми заканчивались подлокотники, она не опускала головы. Она с внутренней дрожью ждала слов, которые произнесет этот сжатый рот на застывшем лице. В ушах у нее как будто гудел улей, заглушая и без того приглушенные уличные шумы, разрушив невозможную тишину предыдущей минуты. Девушкой овладел совершенно детский страх. Гарен де Бразен все еще молчал. Он только смотрел, но так напряженно, как не могла бы и тысяча глаз… Девушка напряглась, собираясь вскочить и бежать, но раненый наконец заговорил. Его голос был спокойным, бесцветным и как будто безразличным. Он только и спросил:

– Вы хотите моей смерти? Значит, вы так сильно ненавидите меня?

– Нет, я ничего против вас не имею. Я не хочу этой свадьбы, она мне ненавистна. Если бы вы умерли…

– Герцог Филипп нашел бы другого. Вы думаете, что без его приказа я согласился бы дать вам свое имя, сделать вас своей женой? Я вас не знаю, и вы очень низкого происхождения, но…

Катрин, покраснев до ушей, яростно перебила его:

– Вы не имеете права меня оскорблять. Я запрещаю вам. Вы-то сами кто такой? Вы тоже всего-навсего сын ювелира!

– Я вас не оскорбляю. Я говорю то, что есть, и буду очень вам признателен, если вы дадите мне закончить. Это самое меньшее, что вы можете сделать после сегодняшнего происшествия. Я говорил, что вы неблагородного происхождения и бедны, но вы красавица. Я могу даже сказать, что вы самая красивая девушка, какую я когда-либо видел… и герцог тоже, без сомнения. Если я получил приказ на вас жениться, то с одной только целью: возвысить вас до двора… и до постели, для которой вы предназначены!

Катрин вскочила на ноги, возвышаясь над лежащим человеком.

– Я не хочу. Я не дам пользоваться собой герцогу Филиппу, словно я вещь или рабыня!..

Гарен жестом велел ей сесть и замолчать. Он чуть улыбнулся, видя этот детский бунт, и голос его смягчился.

– Мы все, в большей или меньшей степени, рабы Его Высочества, и ваши желания, как, впрочем, и мои, – с горечью добавил он, – не имеют значения. Будем откровенны друг с другом, Катрин, для нас это единственная возможность не возненавидеть друг друга и не начать невыносимую глухую войну. Ни вы, ни я не можем противостоять приказам герцога или его желаниям. А его желания – вернее, одно желание – это вы, он хочет вас. Даже если это грубое слово вас задевает, вы должны услышать правду!

Он на минуту остановился, чтобы отдышаться, схватил чашу с вином, стоявшую у его изголовья, и тарелку с фруктами, одним глотком осушил чашу, а тарелку протянул девушке. Катрин машинально взяла персик. Гарен продолжал:

– Если один из нас откажется от этой навязанной нам женитьбы, для меня это грозит топором, для вас и вашей семьи тюрьмой, если не хуже. Герцог не любит, чтобы ему сопротивлялись. Вы попытались убить меня. Я охотно прощу вам это, вы не ведали, что творите. Но если бы покушение удалось и я был бы убит кинжалом этого бродяги, вы бы не освободились таким образом. Филипп нашел бы кого-нибудь другого, чтобы надеть вам на палец кольцо. Он всегда прямо идет к намеченной цели, помните это, и ничто не заставит его свернуть с пути!

Катрин, побежденная, опустила голову. Будущее представлялось ей еще более черным и грозным. Она попалась в паутину, которую ее слабым детским рукам не разорвать. Это был как будто медленный водоворот, какие встречаются на реках, уносивший ее в неотвратимую глубину… Все же она сказала, не решаясь взглянуть на Гарена: