Любовь, только любовь - Жюльетта Бенцони

Тем временем Гарен резким жестом подозвал пришедшего с ним слугу, стоящего в углу с ларцом в руках. Он открыл ларец, содержимое которого засияло в свете факелов в высоких железных подставках. Длинные ловкие руки Гарена достали тяжелое золотое ожерелье, шириной и длиной с орденскую цепь. Огромные, необыкновенного блеска и чистоты лиловые аметисты и безупречный восточный жемчуг были вставлены в оправы в виде цветов и листьев. Крик восхищения приветствовал появление этого чуда, вслед за которым Гарен извлек из ларца такие же серьги.

– Я бесконечно люблю этот лиловый оттенок ваших глаз, Катрин, – медленно и важно произнес он, – он так идет к вашим золотым волосам и нежному цвету лица. Поэтому я заказал для вас в Антверпене этот убор. Камни для него были привезены с далеких Уральских гор, на границе Азии. Для того чтобы создать это ожерелье, понадобилась беспредельная преданность людей, не ведающих страха. И я хотел бы, чтобы вы носили его с удовольствием, потому что аметист – камень мудрости… и целомудрия.

Он вложил ожерелье в дрожащие руки Катрин, и девушка так и вспыхнула.

– Я с радостью стану его носить, мессир, потому что это ваш подарок, – еле слышно прошептала она. – Не хотите ли вы надеть его на меня?

Гарен с комическим ужасом отказался.

– С этим розовым платьем? О, дорогая моя, что за ересь! Я закажу для вас подходящее к этим драгоценностям платье, чтобы их можно было оценить по достоинству. А теперь дайте мне руку.

Снова наклонившись к ларцу, Гарен достал простое золотое кольцо и надел его девушке на палец.

– Это залог нашей помолвки, – серьезно сказал он. – Монсеньор приказал, чтобы свадьбу назначили на Рождество, как только закончится траур. Он желает – и это большая честь для нас – лично присутствовать на церемонии, и даже, возможно, он будет свидетелем. Теперь позвольте предложить вам руку, чтобы идти к столу.

Катрин послушно позволила себя увести. Она чувствовала себя сбитой с толку, но недавнее недомогание совершенно исчезло. У Гарена была своя манера объясняться и управлять событиями, делавшая их менее таинственными и тревожными. Для этого богатого и могущественного человека все было просто. Тем более просто, что ни в его словах, ни в поступках не было места чувствам. Дарил ли он целое состояние в виде драгоценностей, надевал ли девушке на палец кольцо, связывающее их на всю жизнь, – его голос звучал все так же ровно. Его рука не дрожала. Взгляд оставался ясным и холодным. Садясь рядом с ним за стол и собираясь есть с одного серебряного блюда[2], Катрин спросила себя, во что превратится ее жизнь с таким человеком.

Он выглядел скорее величественно, характер его казался ровным и спокойным, щедрость – беспредельной. Катрин подумала, что в таком браке, возможно, могли бы быть приятные стороны, если бы – как в любом браке – речь не шла об отвратительной супружеской близости. И особенно если бы она не таила в глубине души воспоминание о трактире «Карл Великий», такое мучительное, что любое напоминание об Арно вызывало у нее слезы.

– Кажется, вы очень взволнованы? – спросил спокойно Гарен. – Я думаю, что любая девушка входит в жизнь не без робости, но не стоит преувеличивать. Совместная жизнь может быть достаточно простой… и приятной вещью, чтобы стоило попробовать.

Он явно старался успокоить ее, и Катрин поблагодарила его слабой улыбкой, смущенная этим проявлением интереса к ней. Внезапно ее мысли обратились к Барнабе, к тому, что он подразумевал под словами «все готово». Что он задумал? Какую ловушку расставит ночью этому могущественному человеку, чья смерть может иметь для него тяжелые последствия? Катрин представила себе, как он прячется в тени за дверью, сливаясь с темнотой, как в тот памятный вечер Драчун и Побирушка. В своем воображении она видела, как он внезапно появляется из темноты, в руке сверкает сталь, он сбрасывает всадника с седла и потом жестоко добивает неподвижное тело.

Чтобы прогнать это слишком ясное видение, Катрин попыталась вникнуть в разговор мужчин. Они говорили о политике, женщинам незачем было вмешиваться. Мария де Шандивер молча ела, или, вернее, клевала, не поднимая глаз от тарелки, потому что аппетита у нее не было.

– Среди бургундской знати есть серьезные разногласия, – говорил ее супруг. – Многие не признают договора в Труа и порицают монсеньора за то, что он его подписал. В их числе принц Оранский, господин де Сен-Жорж и могущественные Шатовиллены. Они отвергают английского наследника и статьи этого договора, позорные для Франции. Признаюсь, я и сам не очень доволен.

– А кто доволен? – ответил Гарен. – Горе, вызванное смертью отца, заставило герцога забыть о том, что в его гербе лилии. Он знает, как я к этому отношусь, и я не скрыл от него, что думаю о клочке бумаги, обездолившем принца Карла в пользу Англичанина, который со времен Азенкура топчет страну, покрывая нас позором. Только такая погрязшая в грехе женщина, как эта презренная Изабо, прогнившая до мозга костей, жадная и развратная, может настолько унизить себя, чтобы объявить своего собственного сына незаконным.

– Иногда, – сказал Шандивер, покачав головой, – я перестаю понимать монсеньора. Как примирить его сожаление, что он не мог сражаться под Азенкуром рядом со всеми французскими дворянами, и его теперешние действия, впускающие в страну англичан? Значит, достаточно было брака короля Генриха V с Екатериной Валуа, сестрой покойной герцогини Мишель, чтобы он переменил мнение? Я в это не верю…

Гарен на секунду отвернулся, чтобы ополоснуть жирные пальцы в чашке с ароматной водой, подставленной слугой.

– Я тоже. Герцог ненавидит Англичанина и опасается военного таланта Генриха V. Он слишком хороший воин, чтобы не сожалеть искренне о своем отсутствии при Азенкуре в этот страшный и кровавый, но героический день. К несчастью – или к счастью для этой страны, – он прежде думает о Бургундии, чем о Франции, и если и вспоминает о цветке лилии, то только при мысли о том, что на его голове французская корона была бы более уместна, чем на голове несчастного Карла VI. Он надеется в конце концов победить Англичанина в военных и политических играх, поскольку тот всегда страдает от безденежья, а сам он очень богат. Когда Генрих V считает, что воспользовался герцогом, на самом деле герцог использует его. Что касается принца, монсеньор Филипп ни разу не усомнился в его законном рождении, но это отречение питает его надежды и утоляет его ненависть.

Гийом де Шандивер отпил большой глоток вина, удовлетворенно вздохнул и поудобнее устроился на подушках.

– Говорят, дофин сделал все, чтобы привлечь Бургундию на свою сторону, и что недавно он отправил тайного посла. Но что, если с послом случится несчастье?