Любовь, только любовь - Жюльетта Бенцони

Сидя в постели, среди изображенных на драпировках охотников, Катрин прислушивалась к доносившимся до нее звукам. Но они гасли один за другим за толстыми стенами. Вскоре в большой мрачной комнате было слышно лишь потрескивание огня в огромном камине и возня одной из собак в ногах постели. Вторая собака спала, положив голову на лапы.

Драпировки появились в этой ледяной комнате только сегодня: раньше были голые каменные стены, они закрывали узкие стрельчатые окна и за ними белые поля под черным небом. На пол бросили шкуры бурого медведя, которые нравились Гарену, и круглая комната в башне стала более уютной. В камине горели два целых ствола, было так жарко, что у Катрин по спине струился пот. Но ее судорожно сжатые руки были ледяными. Она прислушивалась к шагам в коридоре.

Служанки вместе с Одеттой надели на нее белую шелковую рубашку, собранную у ворота на золотой шнурок, с такими широкими рукавами, что при каждом движении они спадали к плечам. Волосы ее заплели в толстые косы, спущенные на грудь и падавшие до красного шелкового покрывала.

Хотя Катрин глаз не сводила с двери, она не увидела и не услышала, как вошел Гарен. Он вынырнул из темноты, внезапно и бесшумно, и шел по темному меху, словно привидение. Катрин испуганно вскрикнула и натянула на себя одеяло.

– Вы так неслышно вошли!..

Он, не отвечая, подошел к кровати и поднялся по ступенькам. Его темный глаз был устремлен на смотревшую на него со страхом девушку, но сжатые губы не улыбались. Он казался бледнее обыкновенного. С головы до ног закованный в черный бархат, он выглядел мрачно, и этот похоронный вид как нельзя меньше соответствовал обстоятельствам. Он напоминал призрак злого гения этого уединенного замка. Катрин застонала и закрыла глаза.

Вдруг она почувствовала, как его руки коснулись ее головы. Она поняла, что Гарен ловко, легко расплетает ее косы. Вскоре освобожденные волосы плащом покрыли ей плечи и спину, она почувствовала себя более защищенной. Движения Гарена были мягкими, неторопливыми. Катрин осмелела и открыла глаза. Она увидела, что Гарен, взяв в руку ее золотую прядь, любуется красными отблесками пламени на волосах.

– Мессир, – пробормотала она.

Но он сделал ей знак молчать. Он продолжал играть с шелковистой прядью, не глядя на жену. Вдруг он приказал:

– Встаньте!

Не поняв, чего он хочет, Катрин послушалась не сразу. Тогда он мягко взял ее за руку и повторил:

– Вставайте…

– Но…

– Ну, подчиняйтесь! Вы не знаете, что должны слушаться меня во всем? Вы не слышали, что сказал священник?

Голос был холодным, бесстрастным, простое сообщение. Она послушно встала с постели, босиком пошла по медвежьим шкурам, приподняв подол белой рубашки, чтобы не упасть. Гарен снова взял ее за руку и подвел к камину. Его лицо было непроницаемым. У Катрин сердце выпрыгивало из груди. Что он хочет с ней сделать? Зачем поднял с постели? Она не решалась спросить.

Когда Гарен коснулся ее шеи, развязал золотой шнурок, она почувствовала, что заливается краской, и закрыла глаза, как будто хотела спрятаться за плотно сомкнутыми веками. Руки исчезли. Катрин ощутила, как белый шелк соскользнул с ее плеч, мягко упал к ногам. Обнаженная, она сильнее почувствовала жар огня.

Так прошло много времени. Под тесно сжатыми веками вспыхивали огненные пятна. Живот и бедра уже нестерпимо жгло. Гарен молчал и не прикасался к ней. Она даже не чувствовала его присутствия. Несмотря на закрытые глаза, она ощущала свою наготу и хотела, застыдившись, прикрыться руками. Но ее остановило короткое слово, одновременно заставившее открыть глаза:

– Нет!

Тогда она увидела его. Он сидел в высоком дубовом кресле в нескольких шагах от нее и смотрел на Катрин, опершись подбородком на руку. Взгляд его единственного глаза был странным – смесь гнева и отчаяния, но таким напряженным, что Катрин отвернулась. Теперь она видела свою тень, четкую, словно вырезанную, волнующую и грациозную, выросшую до каменных сводов. Ей стало стыдно оттого, что мужчина так разглядывает ее. Она простонала:

– Сжальтесь… Огонь обжигает меня.

– Так отодвиньтесь немного.

Она послушалась, перешагнула через лежавший на полу белый шелк, приблизилась к Гарену с бессознательным вызовом, отчаянно желая заставить его прекратить эту жестокую и волнующую игру. Тепло очага, опалившее ее тело, вызвало в нем странные ощущения. Однажды она уже почувствовала эту таинственную глубокую волну, странное опьянение, заставляющее забыть обо всем. Не сознавая этого, Катрин шла навстречу ласкам и поцелуям, которых требовало ее юное и здоровое тело. Но Гарен де Бразен, сидя в своем кресле, не двигался, только смотрел.

Катрин, больная от стыда, вдруг вспыхнула гневом. Она сейчас повернется и убежит в постель, зароется в одеяла, спрячется за занавесками. Он, должно быть, почувствовал ее бунт. Твердые, железные пальцы сжали ее запястье, приковав к месту.

– Вы принадлежите мне! Я имею право сделать с вами все, что захочу…

Его голос звучал глухо и немного хрипло, но рука, державшая Катрин, не дрожала. Он оказался странно безразличным к обнаженной красоте этой женщины. Свободной рукой он провел по ее телу вверх, задержав ее у красного от стыда, отвернувшегося лица, долгой лаской скользил по груди, потом вдоль бедра. Это был не любовный жест – лишь оценивающее движение любителя искусств, изучающего поверхность мрамора, чистые линии статуи. Гарен не повторил своего жеста, но Катрин затрепетала от прикосновения горячих пальцев. Снова послышался хриплый голос:

– Тело женщины может быть самой прекрасной или самой худшей из всех вещей, – сказал Гарен. – Я очень рад, что ваше так роскошно.

Теперь он встал, отпустив ее онемевшее запястье. Изумленная, на этот раз с открытыми глазами, Катрин смотрела, как он удаляется, берется за ручку двери.

– Спокойной ночи! – равнодушно сказал он.

Он скрылся в темноте так же неслышно, как вошел. Катрин видела, как, словно по волшебству, растаяла его черная фигура. Она осталась одна посреди огромной комнаты, ничего не понимая, немного разочарованная, хотя и не желала в этом признаться. Увидев свою тень, она снова ощутила наготу и с бешено колотящимся сердцем побежала к постели, зарылась в нее. Затем, укрывшись среди шелковых подушек и теплых одеял, она разрыдалась, сама не зная отчего, без всякой причины.

Когда она спустя много времени успокоилась, огонь почти погас. У нее снова разболелась голова, еще сильнее, чем раньше. Глаза у Катрин покраснели и распухли, лоб пылал. Она подобрала свою рубашку, валявшуюся у камина, оделась и ополоснула лицо в серебряном тазике, стоявшем рядом с кувшином апельсиновой воды. От свежей прохлады ей стало легче. Вокруг была полная тишина, беспредельное одиночество. Даже собаки ушли – конечно, вслед за Гареном; она и не заметила их ухода. Немного успокоившись, она снова легла, уютно устроилась среди подушек и попыталась во всем разобраться.