Тренировочный День 10 - Виталий Хонихоев

Яна оглядывается на Оксану. — Ты не против? Может, ты одна хотела побыть, а Лизка тут со своим девичником… Если что, я ей скажу, что…

— Да нет, — говорит девушка, прислонившись к стенке. — Так даже лучше будет. Одна я буду думать… о всяком. А когда вместе — веселее.

Лиза вернулась через пять минут — без маски, в джинсах и свитере, с небольшой спортивной сумкой через плечо. Волосы собраны в хвост, лицо чистое, розовое после умывания. На губах — блеск. Даже уходя из дома в гневе, она не забыла накраситься.

— Готово, — сказала она. — Пошли.

Мама не вышла. Из зала доносился приглушённый звук телевизора — программа «Время», дикторский голос читал сводки о выполнении плана. Лиза прошла мимо двери зала, не оглядываясь. Оксана и Яна молча последовали за ней.

На лестничной клетке пахло вечером — холодным бетоном, краской на батареях, чьим-то ужином. Из соседней квартиры доносился детский плач, потом — успокаивающий женский голос. Лиза остановилась у двери напротив.

— Вот, — Лиза достала из кармана ключи. Связка звякнула. — Это её квартира.

Оксана замерла.

— Квартира Ирии Гай, место, где живёт инопланетянка с планеты Вестер… — прошептала она.

— Смотри, не разочаруйся в своём кумире, — насмешливо говорит Лиза, вставляя ключ в замочную скважину. — Лилька та ещё бардачница, даже хуже, чем я.

Яна поправила очки. Посмотрела на дверь. Потом на Лизу.

— А она точно не будет против? Мы вроде как… ну, врываемся и хозяйничаем.

Лиза повернула ключ в замке, усмехнулась.

— Лилька-то? — Она толкнула дверь. — Да она вообще пофигистка. Главное — хомяка не забыть покормить. А остальное… — Лиза пожала плечами. — Ей всё равно. Она же знает, что я тут прибираюсь. Скажу — подруги помогали. Обрадуется ещё.

Дверь открылась.

Первое, что ударило в нос — запах. Не плохой. Просто… жилой. Каждая квартира пахнет по-своему, по-особенному. И это был запах квартиры, чья хозяйка много работает, мало бывает дома и не всегда успевает убираться. Лёгкий табачный дым (хотя Лиля не курила — наверное, гости?), что-то сладкое — духи? — и ещё что-то неуловимое. Запах спортивной одежды, пота, резины от кроссовок, сладковатый парфюм…

Лиза отступила в сторону, сделала приглашающий жест рукой.

Оксана вошла первой.

Прихожая была широкая — не узкая, как в хрущёвках, где двоим не разойтись, а просторная, метра три в ширину. Потолок высокий — Оксана подняла голову, пытаясь оценить. Метра три с половиной, наверное. Или даже больше. В углу потолка виднелась лепнина — старая, местами облупившаяся, но всё равно красивая. Завитки, розетки.

Вешалка справа — не убогий крючок на стене, а полноценная деревянная вешалка с полкой сверху. На ней — куртка (джинсовая, с нашивками), несколько спортивных курток с эмблемой «Стальные Птицы», шапка. На полу — кроссовки. Много кроссовок. «Adidas», «Nike», «Puma» — все импортные, все в разном состоянии: одни новые, другие потёртые, со следами зала.

— Ого, — выдохнула Оксана. — Она что — сороконожка? Зачем так много кроссовок?

— Обуви много не бывает, — откликается Лиза. — Всему-то тебя учить нужно, Терехова.

Лиза прошла мимо неё, щёлкнула выключателем. Под потолком загорелась люстра — не голая лампочка, а настоящая люстра, стеклянная, с тремя плафонами. Один плафон был с трещиной. Свет разлился по прихожей — яркий, ровный.

Свет упал на стены. Обои — коричневые, с золотистым узором, старые, кое-где отклеились. На стене — плакат: какой-то азиат в чёрной куртке и с взлохмаченными чёрными волосами, чётко очерченным подбородком, с гитарой в руке, сигарета в углу рта. Рядом с ним — хозяйка квартиры, улыбается в камеру. Чёрно-белое фото. Подпись внизу, от руки: «Мы ждём перемен».

— Это Виктор Цой, — говорит Лиза, откидывая волосы назад плавным жестом. — Лилька вообще везде успевает.

— Не знаю такого, — честно признаётся Оксана. — Но ничего такой. Симпатичный. Артист?

— Деревня ты, Терехова. Певец. Группа «Кино». «Перемен, требуют наши сердца!» Не слышала?

— Не, не слышала.

— Тогда у тебя впереди музыкальный ликбез. У Лильки классная стереосистема, японская. Включу тебе Цоя, будем просвещать. О! И видик у неё есть, «Шарп», тоже японский. Или американский? — Лиза задумывается.

Яна молча сняла туфли. Поставила их аккуратно у порога. Оксана последовала её примеру.

— Я бы на вашем месте туфли бы не снимала, — говорит Лиза. — Она дома так и ходит — в кроссах, ну или в шанхайках.

Они прошли в зал.

Комната была большая — метров двадцать пять, не меньше. Не то что в хрущёвках, где всё втиснуто в пятнадцать квадратов. Здесь было просторно. Потолок — высокий, метра три с половиной, с той же лепниной по углам — завитки, розетки, местами облупившиеся. Окно — огромное, почти во всю стену, с широким подоконником, на котором можно было сидеть. За окном — темнота, редкие огни окон в соседних домах, силуэт детской площадки с качелями. Луна пряталась за облаками.

Лиза включила свет — торшер в углу. Жёлтый, тёплый свет разлился по комнате, высветив… хаос.

Вещи. Везде. На диване (широком, с деревянными подлокотниками) — свитер, майка, спортивные штаны. На столе (тоже старом, сталинском, массивном) — пустая бутылка из-под пива, пепельница с окурками (значит, всё-таки курит? или гости?), стопка газет, раскрытая книга — Кир Булычёв, «Сто лет тому вперёд». На полу — кроссовки, скакалка, волейбольный мяч.

На стене (высокой, с остатками старых обоев) — постеры. Ещё один Цой. Рядом — постер с чемпионата области по волейболу, 1982 год. Девушки в сине-белых майках, с мячом. Рядом — фотография самой Лили, видимо студийная. Чёрно-белый снимок, профессиональная работа.

Лиля снята со спины, совершенно обнажённая — но снимок не выглядел пошлым или вызывающим. Скорее… завораживающим. Художественным.

Она сидела на простом деревянном стуле, спиной к камере. Голова повёрнута влево, профиль чёткий — высокий лоб, прямой нос, чуть приоткрытые губы. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке, открывая линию шеи. Несколько прядей выбились, падают на плечо. Спина — длинная, изящная. Позвоночник прорисован чётко, как струна. Лопатки — лёгкий рельеф под кожей. Линия талии плавно переходит в бёдра.

Но самое поразительное — на спине, чуть ниже лопаток, были нарисованы эфы. Чёрной тушью или краской — два изогнутых резонаторных отверстия, точь-в-точь как на скрипке. Изящные завитушки, симметричные, словно вырезанные резцом мастера. Они превращали её спину в деку музыкального инструмента. В живую скрипку.