Что такое буддизм? Как жить по принципам Будды - Стивен Бэчелор

Далай-ламе было пятьдесят восемь. С тех пор, как его наградили Нобелевской премией мира в 1989 году, он быстро превращался во всемирно известную духовную суперзвезду. Это означало, что он проводил всё меньше и меньше времени в Дхарамсале, путешествуя по всему миру, преподавая буддизм и непрерывно проводя кампанию в защиту прав и свобод своего народа в Тибете. Китайские власти оставались непреклонными. Широкая поддержка Далай-ламы в западных средствах массовой информации и отдельные сочувственные высказывания мировых лидеров не оказывали никакого ощутимого влияния на ситуацию в Тибете.

Вернувшись в Маклеод Гандж, я понял, что буддизм тоже, так или иначе, потерял свою наивную простоту. За прошедшие двадцать лет со времени моего первого приезда сюда буддийские центры, общины и издательства возникли и распространились по всей Европе, Америке и Австралии. Это случилось в значительной степени благодаря усилиям западных жителей, которые возвратились домой после своих духовных поисков в Азии и начали приглашать своих буддийских учителей к себе на родину, где они могли основывать свои центры. Популярность буддизма неуклонно росла. Он больше не воспринимался как странное духовное времяпрепровождение престарелых хиппи, но с помощью энтузиастов встраивался в западную массовую культуру. Неизбежно буддизм также становился и более институциализированным. В очень короткое время буддийские круги расширили сферы влияния и обрели богатых благотворителей. Горючая смесь из «пробужденных мастеров», преданных учеников и грандиозных духовных чаяний легко может привести к сектантству и злоупотреблению властью. Это были ключевые вопросы, с которыми мы прибыли в Дхарамсалу, чтобы обсудить их лично с Далай-ламой.

После двух дней подготовки нас проводили в холодное помещение с высоким потолком во дворце, где должна была пройти первая из восьми двухчасовых встреч с Далай-ламой. Мы подготовили много тем для обсуждения: адаптация буддизма на Западе, традиция против культуры, сектантство, психотерапия, монашество и миряне и старая, но по-прежнему острая проблема сексуальных отношений между учителями и учениками.

Обсуждения на первой встрече проходили в атмосфере общей неловкости, никто понятия не имел, к чему все это и чего можно ожидать. Слушая наши краткие выступления, Далай-лама источал почти неисчерпаемую энергию, с легкостью переходя от напряженных внутренних размышлений к безудержному смеху. Его лицо сияло такой теплотой и открытостью, что было трудно отвести от него глаза. Когда его что-то волновало, его голос становился высоким, почти срывающимся на крик, и стаккато отрывистых английских слогов переходило в поток тибетских слов; его руки разрубали воздух, когда он приводил доводы. Затем он прерывался – затихал, – усмехался и озарял улыбкой своего собеседника: «Да? Хорошо. И далее?»

Когда подошла моя очередь, я изложил Далай-ламе краткую историю буддизма, чтобы показать, как в течение долгого времени он отвечал на потребности различных азиатских культур, но при этом сам преображался благодаря взаимодействию с ними. Это казалось мне настолько очевидным, что я боялся, что моя презентация могла быть слишком упрощенной. Все же, к моему удивлению, Далай-лама слушал с немного озадаченным видом на лице, как если бы моя идея была нова и довольно сомнительна. Он попросил несколько конкретных примеров. Я предложил ему обратить внимание на то, что на японских изображениях Будда выглядит японцем, в то время как в Тибете он похож на тибетца. Он развернулся и указал на тибетскую тханку позади него: «Но посмотрите на этого Будду: он индиец». Я не нашелся, что ответить. Будда, на которого он указал, походил на индийца, как выразилась позже Мартина, не больше, чем ее тётё – ее восьмидесятичетырехлетняя бабуля, жившая в Бордо.

Снова я пришел к выводу, что независимо от того, насколько интеллектуально развиты люди, с которыми я говорю, их взгляд на мир может быть основан на совершенно других предпосылках

Снова я пришел к выводу, что независимо от того, насколько интеллектуально развиты люди, с которыми я говорю, их взгляд на мир может быть основан на совершенно других предпосылках. Что представляется очевидным для меня, современного западного жителя, возможно, будет совершенно неочевидно для тибетского ламы, даже для такого, который во многих других отношениях, как кажется, принял и понял современный мир. И хотя я находил, что исследование истории было яркой иллюстрацией буддийского учения о непостоянстве и взаимозависимом происхождении, Далай-лама не видел в этом особого смысла. Я внезапно с легким расстройством понял, что «историческое сознание», которое я считаю само собой разумеющимся, было особенностью моего собственного воспитания и образования. Как показал этот обмен мнениями с Далай-ламой, тот, кто вырос в другой культуре, мог воспринимать те же самые «объективные» данные совершенно иначе.

В 1980-х в западном буддийском мире разразилось множество скандалов, связанных с сексуальными отношениями между учителями и их учениками. Далай-лама сказал нам, что получил несколько посланий от западных женщин, которые утверждали, что их буддийские учители склоняли их к сексу якобы потому, что «он очищает их отрицательную карму». Он был очень расстроен тем, что он узнал. Он волновался, что внимание средств массовой информации к таким эпизодам повредит репутации буддизма и ослабит его потенциальную способность принести мир и добро в наш беспокойный мир. В ходе наших обсуждений он постоянно возвращался к этой теме. Вскоре стало очевидно, что одной из причин, почему он так щедро делился с нами своим временем, было его желание, чтобы мы помогли ему решить эту проблему наилучшим способом.

Когда наши обсуждения подошли к концу, он предложил нам составить «открытое послание», в котором мы бы обобщили некоторые выводы, сделанные на нашей встрече. Я был выбран на роль писца. После написания нескольких вариантов, я прочитал окончательную версию послания перед Далай-ламой. Он внимательно слушал и постоянно предлагал изменения в формулировках и расставленных акцентах. Впервые я увидел, насколько тонко и дипломатично он работал. В важном параграфе касаемо нравственности учителей мы написали: «Необходимо поощрять учеников, чтобы они принимали ответственные шаги и умели противостоять своим учителям в случае их безнравственного поведения. Если это не приносит результатов, ученики не должны колебаться предавать гласности любые факты неэтичного поведения, если существуют неопровержимые доказательства». Этот пункт Далай-лама стремился разъяснить наиболее четко. Он надеялся, что такое публичное разоблачение позволит пострадавшим быть услышанными и пристыдит преступников, таким образом сломав порочный круг злоупотреблений духовной властью.

Потребовались недели на то, чтобы личная канцелярия Далай-ламы ратифицировала этот документ. И когда, наконец, он вернулся к нам для дальнейшей публикации, все в нем было неизменно за исключением одной вещи: предложение, в котором Далай-лама лично утверждал этот документ, было удалено из текста. Без его подтверждения открытое послание производило такое впечатление, что двадцать два западных учителя выбрали сами себя и от своего имени осмелились издать указ для всего буддийского сообщества. С того момента, как Далай-лама впервые предложил написать открытое послание, я думал, что это будет наше совместное с Далай-ламой заявление. Я был полностью согласен с содержанием послания, которое мы опубликовали, но в целом этот опыт оставил неприятное ощущение, как будто меня использовали. Далай-лама рассказал о беспокоивших его проблемах и предложил их решение, но, удалив его поддержку из послания, канцелярия Его Святейшества подтвердила, что на него не должна возлагаться никакая ответственность за то, что говорится в нашем открытом письме. В очередной раз я понял: то, что на поверхности выглядит как общее дело тибетцев и западных жителей, может скрывать совершенно противоположные интересы и ожидания.

Встреча Тибета и Запада в 1960-е походила на случайное столкновение в воздухе. Мы были изгнанниками, бегущими в противоположных направлениях. Тибетцы бежали от китайских коммунистов, а мы бежали из своих распавшихся домов, от холодной войны и военно-промышленного комплекса. Мы врезались друг в друга над Индией, как частицы в ускорителе. Ни одна из сторон в действительности не понимала и не учитывала интересы другой. Я искал у тибетцев высоких откровений буддизма, чтобы решить свои экзистенциальные проблемы; они искали у меня поддержки, чтобы выжить в непонимающем и враждебном мире. Как я начинал понимать, мое болезненное противостояние с геше Рабтеном было следствием именно этой проблемы, а не тех споров, которые продолжали кипеть вокруг служения божеству-защитнику, Дордже Шугдену.