Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии - Борис Николаевич Комиссаров

и другие, смотревшие на природу и обитателей Нового Света с европоцентристских позиций. В работах страстного поборника независимости испано-американских колоний X. С. Т. де Мьера Нориега-и-Герра перечисляются все пороки, приписываемые в Испании жителям заморских территорий: «Индейцы столь же дики, как и раньше, пьяницы от рождения, они похотливы до крайности, они ленивы, вороваты и не знают ни грамоты, ни Евангелия. Метисы же и того хуже: их развращают деньги, но они слабы и ленивы, их нагота не вызывает в них стыда, и потому они не достойны никакого сострадания. Креолы — все безбожники, лицемеры, расточители отцовского наследия и вообще народ вялый и бездеятельный».[408] Для испанцев Америка осталась Америкой Конкисты, а американцы — слугами, обязанными трудиться на благо метрополии.

Таким образом, рост экономического благосостояния высших слоев креольского населения никак не соответствовал той социальной роли, которую им отводила корона. Испанские монархи не доверяли креолам, как не доверяет господин слуге, которого он обижает. За колониальный период из более чем 700 вице-королей, генерал-губернаторов и других высших светских и церковных колониальных чиновников только 18 креолов были на светских постах и 105 — на церковных.[409]

Положение метисов было еще более сложным. Юридически они не были равны испанцам и креолам, они испытывали на себе пренебрежительное отношение высших слоев, их социальная мобильность была значительно ограничена. В то же время по образовательному уровню они были намного выше индейцев. Экономическая активность метисной группы давала ей определенный капитал, образование — способность действовать для достижения цели. Все это в сочетании с ее неполноправностью делало метисную группу мятежным зарядом общества, особенно в тех регионах, где был значительным процент негритянского и индейского населения (Бразилия, Мексика и некоторые другие районы). Там, где индейское население было ограниченным, а метисация незначительной, например, на равнинных землях Южной Америки, наиболее активной и недовольной социальной группой были креолы.

В конце XVIII в. жители Испанской Америки все еще назывались испанцами, но Александр Гумбольдт писал, что здешние жители предпочитают зваться американцами, а не креолами. После завоевания независимости США (1783 г.) и особенно после 1789 г. здесь все чаще с гордостью произносили: «Я не испанец, я американец!»[410] Если столь необходимое для нации осознание единства всех групп, в нее входящих, еще не пришло, то обособленность от метрополии сознавалась прекрасно. В 1794 г. перуанец X. П. Вискардо-и-Гусман, член изгнанного с территории Америки Ордена иезуитов, писал: «С нашей стороны, мы заявляем, что мы иные, нежели испанцы, что мы представляем собой другой народ. Откажемся же от нелепой системы, якобы связывающей и уравнивающей нас с угнетателями…».[411]

Под влиянием экономических процессов в XVII–XVIII вв. постепенно менялась социальная структура общества. Рост крупного землевладения привел к появлению новой группы населения, сосредоточенной в асьендах. Развитие добычи серебра было связано с активным формированием горнопромышленного пролетариата, особенно в конце XVIII в. С ростом экономической власти креольского населения увеличивалась степень его участия в управлении колониями. В Мексике уже в XVII в. креолы преобладали среди церковной бюрократии. К середине XVIII в. они занимали большинство высших судебных должностей.[412] Новая элита, начавшая оформляться еще в конце XVI в., сохраняла структурную стабильность до конца XVIII в. По-прежнему высшая светская и церковная бюрократия, крупные землевладельцы, богатейшие финансовые и торговые дома и в меньшей степени шахтовладельцы были частями этой элиты. Однако состав данных групп в XVII–XVIII вв. претерпел определенные изменения.

В землевладении нестабильность земельных держаний делала слой владельцев асьенд довольно текучим. Частые банкротства в добыче серебра приводили к постоянному обновлению горнопромышленников. Роль этих предпринимателей в обществе в Мексике и Перу была различной. Гильдия шахтовладельцев Потоси держала под контролем королевскую администрацию в самом горнорудном центре и успешно противостояла реформам вице-королей в отношении миты. Все вице-королевское влияние в Потоси было сведено до подрыва усилий гильдии получить новые концессии и до оттягивания проведения нового расширенного репартимьенто, учрежденного Советом по делам Индий в 50-е годы XVII в.[413] Шахтовладельцы Потоси не только не способствовали прогрессу в горнорудной промышленности, их желание во что бы то ни стало сохранить миту сыграло немалую роль в упадке рудника.

Иного типа был шахтовладелец Северной Мексики. Блестящим примером капиталистического предпринимательства является деятельность Хосе де ла Борды, который, по признанию современников, был лучшим знатоком горного дела во второй половине XVIII в.[414] Находясь на грани банкротства в 1767 г., Борда, получив привилегии от короны и некоторые суммы от друзей, построил огромный очистительный завод в Сакатекас, купил асьенду в Мальпасо за 102 тыс. песо для снабжения завода и рудника, резко снизил затраты на оплату труда. В 1775 г. он берется за реконструкцию шахт, на чем незадолго до него компания торговцев потеряла около 300 тыс. песо. Блестяще применив свои технические навыки, Борда смог провести дренаж, и шахта стала приносить большую прибыль. Борду теперь полностью освободили от налогов. Он построил еще один огромный очистительный завод. Ко времени своей смерти (1779 г.) Борда выплатил все долги и оставил своему единственному наследнику состояние в 1 млн песо.[415]

Роль торговцев в экономике и социальной жизни общества на протяжении XVII–XVIII вв. неуклонно росла. В 1689 г. 628 человек в Мехико были классифицированы как торговцы, причем в эту группу входили только испанцы. Из них только 177 торговцев вели оптовую торговлю, занимались крупными операциями. Из 177 человек лишь 30 могли быть выбраны в качестве чиновников в консуладо, юридически представлявшем торговую общину Мехико. Эти 30 человек являлись выборщиками, из среды которых выдвигалось 5 депутатов, 2 консула и приор. Выборщики были официальными лидерами гильдии, но не включали всех богатых торговцев.[416]

Торговцы Мехико через свою клиентуру усиливали влияние на вице-королевскую политику. В 1642 г. во время бескровного переворота виситадор и епископ Пуэблы Палафокс сместил вице-короля Эскалону, обвинив его в присвоении налогов, плохом управлении торговыми монополиями и недостаточном внимании к снаряжению армады Барловенто, продаже судебных должностей. Эскалона имел тесные связи с торговцами, среди которых были его кредиторы. Администрация Палафокса продержалась только 5 месяцев. Торговцы выступили против него, так как епископ ратовал за строгое регулирование их деятельности.[417] Но общее направление королевской политики в отношении торговли они изменить не могли.

В XVIII в. торговый капитал постепенно устанавливает контроль над всеми важнейшими отраслями экономики колоний. В первую очередь это касается Новой Испании. Торговцы влияли на производство кошенили и другой экспортной продукции через насильственную продажу индейцам потребительских товаров. В долине Мехико и горных центрах они держали в своих руках все торговые сделки крупных и мелких производителей сельскохозяйственной продукции через предоставление ссуд.

Существовали и другие связи между торговцами и землевладельцами.