Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии - Борис Николаевич Комиссаров

производства. Несомненным признаком последнего является наем пеона на работу, оплата труда и выплата авансов, создававшие видимость экономического принуждения. Хотя нередко оплата труда производилась частично или полностью продукцией, которая обеспечивала лишь самыми необходимыми средствами к существованию, без аванса, без определенного вложения капитала в рабочую силу было невозможно привлечь работника к труду в асьенде «добровольно». В Гватемале, на плантациях индиго, где был довольно жесткий контроль короны над обращением с индейцами, аванс должен был выплачиваться работникам каждую субботу или в день окончания кратковременной работы.[403] Таким образом, зависимость пеона первоначально не являлась поземельной, он шел в асьенду по экономическим причинам. С созданием задолженности пеон уже не мог покинуть асьенду. С превращением работника в вечного долгового раба границы между экономическим и внеэкономическим принуждением стирались. Ганьяны в Мексике юридически закреплялись именно за асьендами, а не за их владельцами.[404] Пеон в отличие от наемного рабочего не являлся лично свободным человеком. Он также не имел стимула к труду на землевладельца, так как труд не мог сколько-нибудь существенным образом улучшить его положение. Не случайно в 1805 г. епископ Кейпо указывал, что в Новой Испании труд пеонов крайне непроизводителен.[405]

С точки зрения формы, пеонаж можно рассматривать как переходный способ эксплуатации индейского населения, отразивший тенденцию к трансформации в сторону системы оплачиваемого труда. Однако по существу, как было показано выше, наемный труд, арендаторство и другие виды относительно свободной экономической деятельности на данном этапе имели тенденцию к превращению в труд лично зависимых людей. В целом такое сочетание экономических и внеэкономических форм принуждения характерно для позднего феодализма. К повсеместному распространению наемного труда испаноамериканское общество еще было не готово ни в социально-экономическом, ни в психологическом отношении. Крестьянское землевладение было в состоянии обеспечить значительные массы индейцев необходимыми средствами для жизни. Складывающийся веками образ жизни индейцев строился на том, что они производили ровно столько, сколько было нужно для удовлетворения их скромных жизненных потребностей. Немногие решились бы добровольно оставить свои хозяйства в поисках большей экономической выгоды. Основным решающим фактором был характер землевладения в Испанской Америке, который и определял систему организации труда, формы эксплуатации индейского населения. Пеонаж вполне соответствовал тому внутренне замкнутому миру, каким являлась асьенда. Только асендадо имел связь с миром товарно-денежных отношений. Отсутствие рынка рабочей силы стимулировало его к закрепощению работников в своем поместье. Нехватка капиталов способствовала сохранению методов внеэкономического принуждения. Психология феодального сеньора, комплекс «знатного идальго» заставлял асендадо смотреть на своих работников как на крепостных, а при осознании своего этнического «превосходства» — как на рабов.

Тем не менее пеонаж был значительным шагом вперед по сравнению с прежними методами эксплуатации индейцев. Он способствовал уже не сокращению, а восстановлению индейского населения. Он дал постоянных работников растущей экономике колоний, которая так в них нуждалась. Пеонаж явился естественной ступенью в эволюции от непрямых форм эксплуатации к наемному труду.

Пеонаж был более локально распространен и касался в основном землевладения в отличие от репартимьенто, которое являлось формой организации всей жизни колониального общества (распределение рабочей силы, товаров и других материальных благ). Репартимьенто в принципе отражало контроль короны над колониями. Утверждение пеонажа и других новых форм зависимого труда уже не было подконтрольным короне процессом. Распоряжение рабочей силой все больше переходило в руки колонистов. Это укрепляло складывающийся экономический фундамент для приобретения независимости. Пеонаж мало касался такой важной отрасли экономики колоний, как добыча серебра. Это показывает, что со времени отмены репартимьенто экономическая жизнь Испанской Америки усложнилась, стала более комплексной, усилилась дифференциация между различными секторами хозяйства. Тенденция капиталистического развития в промышленном производстве быстрее набирала силу, чем в землевладении. Гибко сочетая в себе элементы крепостничества и наемного труда, пеонаж являлся одной из ведущих форм эксплуатации во многих, регионах бывшей испанской колониальной империи и на протяжении девятнадцатого столетия.

Изменения в социальной структуре колоний и конец «параллельного существования» двух «республик». Вторую половину XVII и особенно XVIII вв. можно считать началом, складывания новых, латиноамериканских наций. Экономические условия для этого создавались вместе с формированием определенных хозяйственных систем в различных регионах и приобретением все большей экономической независимости от метрополии. Немаловажную роль в формировании новых наций играл этнический фактор. С одной стороны, этническая разобщенность населения колоний тормозила данный процесс. С другой стороны, именно метисация, этническая интеграция различных групп населения делала эти нации действительно «новыми», отличными от западноевропейских.

В Новой Испании, Горной Гватемале, Центральных Андах и Верхнем Перу массы индейского населения еще во многом сохраняли свою этнокультурную целостность. На Антильских островах, Атлантическом и Тихоокеанском побережьях, в крупных городах колоний быстро росло число рабов. И повсеместно, особенно в центральной Мексике, Центральной Америке, Венесуэле, Новой Гранаде, Парагвае, Чили, шел активный процесс метисации. Однако если в XVI в. испанцы часто были инициаторами в смешении населения, то в XVII–XVIII вв. креолы, т. е. потомки испанцев, уже не допускали метисов в свою аристократическую верхушку. Система «каст» не только сохранялась, но и дополнялась новыми элементами, причем в названии «касты» отражались как внешние признаки ее представителя (альбарасадо — букв, «пораженный белой проказой», камбухо — букв, «конь вороной масти»), так и презрительное отношение креолов к кастисам. Например, потомка мулатки и испанца называли мориск, потомка мориска и испанки — чино, потомка чино и индеанки — сальта атрас, что буквально означало «скачет назад», так как ребенку один из родителей имел несчастье понизить долю «чистой», испанской крови.[406] Сословно-расовая спесь содействовала сохранению феодальной психологии. Особенно характерны стереотипы «колониально-имперских традиций» для сознания креолов.[407] Однако определенные сдвиги в осознании общности интересов и судеб креолов и представителей других каст все же происходили. В XVII в. понятие «креол» постепенно теряет расовобиологический смысл и наполняется другим содержанием: креольское население все больше начинает определять себя не пси расовому признаку, а по этнокультурному облику. Креолами могут называть себя люди, имеющие долю неиспанской крови, и даже образованные индейцы, полностью воспринявшие испанский быт и традиции.

И все же на вершине этносоциальной пирамиды стояли не креолы, а представители испанской аристократии, назначавшиеся на высшие светские и церковные посты в колониях. Креолы формально были равны испанцам, однако то отношение пренебрежения к индейцам, которое укоренилось у испанцев со времен Конкисты, позже было перенесено на всех уроженцев Нового Света, в том числе и на креолов. Креол ощущал себя законным сыном иберийского колонизатора, родившимся на американской земле. Но последнее обстоятельство делало его как бы неполноценным и отодвигало на второй план перед уроженцем метрополии. Второсортность всего американского «научно» обосновали известные европейские философы — Ф. Вольтер, Г.-Т.-Ф. Рейналь, У. Робертсон