«Если», 2004 № 08 - Журнал «Если»

Хочу, чтобы Дом имел несколько автоматических профилей. Например, «Утро», «Работа», «Отдых», «Гости», «Гостям пора уходить», «Гости ушли».

Хочу, чтобы Дом моделировал профили не только светом, звуком и запахом, но и изменял пространство.

Хочу, чтобы Дом изымал из оборота ненужные вещи, а потом тайком от меня их выкидывал.

Хочу, чтобы Дом никогда не говорил мне: «Где ты шлялся полночи?», «Соседи уже давно балкон застеклили» и «Пора стать серьезнее».

Хочу, чтобы Дом отлавливал мышей, мух и комаров, но не убивал, а выпускал на свободу.

И еще. Если можно, конечно. Пусть им управляет какая-нибудь нормальная операционная система. Не очень хочется каждые полчаса слышать: «Дом выполнил недопустимую операцию и будет закрыт».

«Смартхаус» — это совершенно иное качество жизни. Рядовому пользователю бытовых приборов и не снилось, какой уровень комфорта предоставляет человеку нынешний «смарт». Да, многие слышали о самоочистке помещений, автоматическом заказе продуктов, многоуровневой охране… Но это ничего не говорит об идеологии «смарта». Теперь представьте: вы вышли из душа, а «смарт» заранее ступенчато изменил температуру воздуха на вашем пути. Перемещаясь из зоны в зону, ваше тело охлаждается плавно. Вот какие мелочи отслеживает грамотно настроенный «смарт», и таков он во всем. Заказывая себе «умный дом», вы столкнетесь с необходимостью ответить на сотни вопросов, зачастую неожиданных. Потому что «смарт» должен вас даже не окружать заботой, а мягко ею обволакивать. И конечно, в идеале «смарт» — не начинка для готового здания, а дом, отстроенный комплексно, с нуля. Строительству предшествует длительная рекогносцировка, когда будет учтено все — коммуникации, роза ветров, криминогенный фактор… Хороший «смарт» способен долго жить в автономном режиме. Но в то же время его нельзя ставить абы где. Его могут элементарно затравить соседи. Его трудно ограбить, но все усилия дома по самообороне пойдут насмарку, если не прибудет вызванная им охрана. Он великолепный самодиагност, но что в этом толку, если до ближайшего специально обученного техника — сотни километров. Такие мелочи тоже приходится учитывать при проектировании.

И наконец, основное. Сколь бы умен ни был дом, но если его жильцы в принципе не умеют быть счастливыми, тут им «смарт» никаким боком не помощник. По статистике, убийства и самоубийства происходят в «смартах» ничуть не реже, чем в обычных домах.

А я свою крошечную арендованную «однушку» уверенно могу назвать «смартхаусом». У меня тут целых две умных головы. И несколько компьютеров разной степени раздолбанности. Если доживу до глубокой старости — постараюсь к тому моменту заработать на «смарт». Пусть обо мне, немощном, заботится. Пока что он мне просто не нужен. Слишком расслабляет и отрывает от реальности. Русскому фантасту это ни к чему.

ПРОЗА

Рассел Гриффин

Сберечь время

— Кьеркегор, — говорила официантка бармену, — не знал, что…

— Круассан, будьте добры, — попросил мистер Леру.

— …со своей колокольни…

— Если это не слишком трудно, — продолжал мистер Леру, — и…

— Ты приздаешь алогичдое избедедие веры, — отпарировал бармен, сморкаясь. Несколько минут назад он обчихал всего мистера Леру. — Если ты спросишь бедя, твой чертов гегельядский форбализб…

— Кофе, — закончил мистер Леру.

— Способен ли ты хоть частично понять суть этой дефиниции? — бросила официантка, направляясь к дальнему концу стойки.

— Деужели дельзя потратить вребя на простой оббед бысляби? — вопросил бармен и последовал за ней.

Мистеру Леру, сидевшему за столиком рядом со стойкой, было ясно, что проблема Кьеркегора и формализма Гегеля, возникшая еще во время завтрака, вряд ли будет разрешена до прихода Дитера. В этом беда университетских городков. Здесь не бывает профессиональных официанток. Не бывает поломоек — энтузиасток своего дела. Весь местный сектор обслуживания состоит из случайных интеллектуалов, готовящихся осесть где-то в другом месте.

Он пошарил в кармане и убедился, что монета Дитера никуда не делась. А ведь он мог нечаянно расплатиться ею. При этой мысли ему стало страшно. Пожалуй, хорошо, что официантка так занята. Со вздохом он поднялся со стула, прошел между завсегдатаями кафе, взъерошенными беглецами из психушек, листавшими книги по философии-религии-нравственности, и направился к двери.

Ему все еще хотелось съесть мягкий слоеный круассан. Круассаны хороши тем, что ими нельзя отравиться.

Нигде не найти круассанов лучше, чем в этом кафе при книжном магазине, от которого рукой подать до Двуязычной библиотеки Леопольда при факультете гуманитарных наук — хотя в последнее время эти тонкие пожелтевшие корешки Боэция, Августина Блаженного, епископа Гиппонского и «Сна о Кресте» все больше и больше отодвигались в сторону, освобождая место дешевым изданиям.

— Истида субъективда! — донесся до него выкрик бармена.

— Фашист! — провизжала в ответ официантка.

На улице полисмен выписывал квитанцию, поставив ботинок на бампер автомобиля.

— Не думайте, что мне это нравится, — сказал он. — Но я заканчиваю диссертацию…

— Полицейские науки? — выдавил улыбку мистер Леру. Полисмены нервировали его. Впрочем, так же, как толпа, высота, закрытые пространства, открытые пространства, тризм челюсти (он каждое утро, начиная с пятилетнего возраста, регулярно проверял, не заедает ли челюсть) и смерть от удушья в ресторанах.

— Сравнительное литературоведение, — сказал полисмен.

Мистер Леру улыбнулся с таким видом, будто ему наступили на ногу.

Мистер Леру не был чужаком в академии. Он работал над диссертацией, превращая ее в книгу. Диссертация называлась «966-й: Год предначертания».

Он начал с 1066-го, но суматоха отвратительных битв, ни на что не похожие имена викингов (Рагнар Ворсистые Штаны, подумать только! Айвар-без-Костей!) и победа норманнских неотесанных пиратов над культурными англосаксами заставляли его спускаться все ниже и ниже, пока он не добрался до 966-го — года, в который ничего не случилось, года, который был для робкого странника во времени, вроде мистера Леру, сонным солнечным днем, тяжким от пыльцы и гудения лишенных жала пчел. Здесь пресыщенный историк мог плавать, как на надувном плотике, в пушистом тепле заводи потока времени, размышляя о таких вещах, как чистота англосаксонского героического идеала. Беовульф, зная о том, что обречен, идет в пещеру дракона, потому что так нужно его людям. Бьортвольд сражается без надежды бок о бок со своим вождем Бьортнотом, пока викинги не обрушиваются на него в битве при Мэлдоне. Вот сущность добродетели — упорно продолжать свое дело перед лицом очевидного поражения.

Это придает англосаксонской литературе торжественность и величие. Поэмы начинаются с риторических вопросов: «Увы! Где Медовый чертог?» или «Увы! Где теперь всадники?». И ответов вроде: «Увы! Лежит в руинах!» или «Увы! Тлеют в могилах!». Возможно, самым подходящим определением этой поэзии было бы сумрачная. Хорошо, мрачная, а уж кто мог оценить клиническую депрессию, так это мистер Леру.

Он подвергся первой реальной проверке на депрессию, когда исторический истеблишмент отверг «966-й: Год предначертания», сочтя его описательной работой. Где были теоретические сценки, аксиоматические буксы и безапелляционные дорожные колеса, чтобы довести до пункта назначения поезд его логики? Напрасно он доказывал: поскольку в 966-м так ничего и не случилось, то не требуется никакой теории, чтобы это объяснить.

«Кто-нибудь когда-нибудь слышал о бесконфликтной историографии?» — вопрошали они.

Из-за их злопамятности ему пришлось посылать «966-й: Год предначертания» в Голландию и платить из своего кармана, чтобы книгу напечатали плохо знающие английский голландцы.

Он остановился и выудил из кармана монету Дитера. Что за прихоть посылать такую ценность по почте внутри кампуса. Судя по весу, монета золотая, она блестит, словно новенький крюгерранд[10]. На ней выбита голова, увенчанная лавровым венком и словами TI CLAVDIVS CAESAR AVG PMTRRP, на одной стороне и девушка в прозрачном платье и слова LIBERTAD AVGUSTA на другой.

Не надо быть римским историком, чтобы понять: это золотой царствования императора Клавдия, 41–43 годы н. э., стоимостью в двадцать пять серебряных динариев. И кто знает, сколько тысяч долларов.

Зато никому не понять, где такой идиот, как Дитер (нельзя сказать, чтобы мистер Леру когда-нибудь говорил ему это в лицо), который проводит все свое время, выступая против экспериментов на кошках и за эксперименты на обществе, добыл римскую монету в столь нетронутом виде, что мистер Леру мог бы поручиться: ее отлили только вчера. Скорее всего, это копия.