Звёздные крылья - Вадим Собко

И увидя впервые эту улыбку и поверив в выздоровление, Крайнев упал перед кроватью на колени и сказал:

— Если бы ты знала Ганна, как ты мне дорога!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Поезд уходил из Севастополя. Медленно поплыли назад окна вокзала, приглушенно стукнули на первом стыке рельс колеса. По длинному коридору, застеленному упругой дорожкой, Марина дошла до своего купе. Отворив дверь, она вошла и медленно опустилась на диван.

За окнами пробегали темные туннели, горные обрывы, мутная вода зеленой бухты. Скорый поезд Севастополь — Ленинград мчал на север. В уютном купе сидела Марина, и глубокая тоска окутала, словно тучей, ее сердце. Подниматься, раскладывать вещи, устраиваться поудобнее для далекой дороги — не хотелось.

Так сидела она на диване, перебирая в памяти события последних дней. Тут было о чем вспомнить. Крайнев несколькими словами сбил, спутал, изломал всю линию ее жизни…

Немного успокоившись, Марина поняла, что Крайнев не мог поступить иначе. Откровенно говоря, она должна была бы его благодарить, ведь он предостерег ее от продолжения напрасной, никому не нужной работы.

Однако благодарности найти в своем сердце она не могла. В чувствах, в мыслях царил неимоверный хаос, разобраться в котором она была не в силах.

Наиболее обидным и мучительным казалось то, что на какое-то время ее работа должна зависеть от Крайнева. В самом деле, если она усовершенствует свой самолет или создаст новую конструкцию, то где гарантия, что в институте, в котором работает Крайнев, уже давно подобного не изобрели?

Выход из этого положения, конечно, был. Надо приехать в Киев, явиться к Крайневу и качать работать под его руководством.

Нет! Тысячу раз нет. Она поедет в Ленинград и снова возьмется за работу. Она создаст новые конструкции на совершенно иных принципах…

«А потом окажется, что все это уже давно открыл Крайнев», — вплетался в ее размышления иронический голос.

С кем посоветоваться! Кому рассказать! Как назло, в купе ока совсем одна, только зеркало смотрело со стены прозрачной холодной глубиной.

Марина вынула из портфеля чертежи самолета. Квадраты бумаги, исчерченные тонкими линиями, легли на диван. В них были вложены мысли и чувства, порывы фантазии и трезвый расчет талантливого инженера. Сколько времени прожила Марина, словно ребенка, вынашивая свой проект. А сейчас все это оказалось неоригинальным, ненужным.

Марина сдвинула чертежи в угол дивана и поднялась. Вагон мягко покачивало. Поезд уже миновал горы и подходил к Симферополю. За окном мелькали деревья, кустарники и серые, набухшие дождем облака. Марина открыла дверь и вышла в коридор. Там тоже никого не было, только за стеклом двери тамбура неясно вырисовывалась фигура проводника.

Марина вернулась в купе, накинула на плечи пальто. Взявшись за ручку двери, она оглянулась. На диване лежала груда чертежей. Горько усмехнулась. День тому она ни за что не оставила бы даже ни на минуту этих бумаг. Как удивительно быстро все меняется!

Вышла в коридор, закрыла дверь и, покачиваясь в такт ударам колес, прошла в соседний вагон-ресторан. И там, ужиная за маленьким столиком, Марина никак не могла вернуть себе обычную уравновешенность. К ней обращались соседи, она отвечала машинально, не заботясь о том, какое впечатление производят ее ответы. Также машинально расплатилась и вернулась в свой вагон. Она действовала, как лунатик или как очень больной человек.

Постояла немного в коридоре, прижавшись лбом к холодному стеклу, потом, медленно повернувшись, открыла дверь в свое купе. Груда бумаги — ее чертежи исчезли с дивана; у окна сидел человек в военной форме.

Марина вздрогнула от неожиданности, вошла в купе и включила верхний свет. Человек поглядел ей в лицо и улыбнулся. Сидел он прямо, крепкий, подтянутый. Виски его серебрились сединой. На петлицах воротничка виднелись ромбы.

— Это ваши бумаги лежали здесь, на диване? — спросил он, и улыбка сбежала с его твердо очерченных губ.

Марина вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которая напроказила и боязливо ждет наказания. Впрочем, какое, собственно, дело военному до ее бумаг? Неужели она должна отчитываться перед ним?

— Да, это были мои чертежи, — смело ответила Марина. — Вы их убрали?

— Я просмотрел их и положил в ваш портфель. Насколько я понимаю, это очень важные чертежи, и вы…

— Были важные…

— …я вы допускаете большую ошибку, оставляя их так, в открытом купе.

— Не думаю.

— Эти чертежи напомнили мне работы Крайнева. Разве вы не знаете, что все работы в этой области должны быть совершенно секретны?

— Все, кроме этих.

Военный пристально посмотрел на Марину, побарабанил длинными пальцами по столику и снова улыбнулся.

— Самолет, построенный по вашим чертежам, мог бы летать? — неожиданно спросил он.

— Да, Крайнев сказал, что оторваться от земли он может.

— Тогда почему же эти чертежи не имеют никакой ценности? Я знаю Крайнева, все, что он говорит, всегда правда.

— Сам Крайнев сконструировал такой самолет еще несколько лет назад. Я этого не знала. Вот и открыла уже давно открытую Америку.

Острую боль и горечь уловил военный в этих словах. Марине нелегко было их произнести. Но когда главное было сказано, сокровенные мысли произнесены, на сердце сразу стало легче. Вдруг ей захотелось рассказать этому седому высокому человеку обо всем, ничего не выдумывая, ничего не утаивая.

От встречи с Крайневым на душе у Марины остались обида и разочарование. С тех пор ей ни с кем не удалось поговорить искренне и откровенно. Как хорошо было бы сейчас лечь рядом с мамой на диван и рассказать все, что накопилось на сердце, пожаловаться, а то и поплакать немного. Но мать ее — Ольга Григорьевна Токова, известный хирург, теперь живет в Ленинграде. Еще двое суток должна Марина ждать встречи с ней. А военный улыбается и так внимательно и ободряюще смотрит на Марину, что камень и тот заговорил бы…

И Марина поведала ему все. Перед военным прошли долгие годы ее учебы, работы, дни радости и горя, когда работа шла хорошо или, наоборот, не ладилась. Марина коротко рассказала о своих мечтах и изобретениях, о первой конструкции самолета и, наконец, о несчастливом дне встречи с Юрием Крайневым.

— Теперь я не знаю, что мне делать, — горько жаловалась Марина. — Наверное, придется переквалифицироваться на конструирование примусов или мясорубок.

— Ну что ж, не такая уж это позорная работа, — военный усмехнулся. — Но самолеты для нашей армии, пожалуй, теперь несколько важнее. Как вы считаете?