Звёздные крылья - Вадим Собко

Она молчала, не слыша или же просто не обращая внимания на его слова. Крайнев подошел еще ближе, пододвинул себе стул, сел напротив девушки, взял ее за руку, поглядел в глаза. Ганна смотрела на него спокойно, ни одна мысль не промелькнула в ее зрачках.

— Ганна, это я, это я, Юрий, — повторял он одни и те же слова, стараясь пробудить эти застывшие глаза.

Ганна молчала. Ей было все безразлично: она просто не понимала, кто сидит перед ней. Ни одно воспоминание не ожило в ее мозгу.

Юрий легко обнял ее за плечи, приблизил глаза к ее глазам, словно взглядом своим стараясь войти в глубину этой сломленной недугом, искалеченной души. Ганна спокойно лежала в его объятиях; ее равнодушие, отчужденность были до ужаса страшны, доводили до исступления.

Крайневу вдруг захотелось позвать кого-нибудь на помощь. Еще миг, и он сам обезумеет от охватившего его отчаяния. Но он никого не позвал, снова сел на прежнее место, все еще не теряя надежды как-нибудь пробудить эти затуманенные глаза.

— Неужели ты все забыла, Ганна? — лихорадочно, напряженно шептал он. — Неужели забыла наши встречи, забыла, как мы прощались с тобой? Неужели ты больше не любишь меня?

Он и сам понимал, что говорит не то, что следует, но иных слов не находил. С каждым мгновением на душе его становилось все тяжелее, а надежда на перелом в состоянии Ганны понемногу угасала.

— Неужели ты и песенку нашу забыла, нашу прощальную песенку?

И он тихонько запел песенку, которую часто напевал в те далекие счастливые времена.

«Їхав козак на війноньку: прощай, — казав, — дівчинонько», — тихо зазвучало в белой палате.

Уже не веря ни в выздоровление Ганны, ни в возможность счастья на этом свете, Крайнев все напевал песню и, не отрываясь, смотрел в глаза девушке…

И Ганка, которая до сих пор сидела на стуле какая-то вся притихшая, слушая песню, вдруг выпрямилась, села ровно. Это было настолько странно, что Крайнев отшатнулся и перестал напевать. Но песня не оборвалась. Ее едва слышно, не голосом, одним дыханьем, подхватила Ганна. Выражение ее лица не изменилось, но песня лилась из полуоткрытых губ. Юрию показалось, что какая-то мысль появилась в ее взгляде.

Вошел профессор, послушал, как поет Ганна. Волнение и удивление отразились на его лице.

— Что-то изменилось, — тихо сказал он, — и во всех случаях это хорошо.

— Ты узнаешь меня, Ганна? — все еще не теряя надежды, допытывался Крайнев.

Смарагдовые глаза глядели все так же безучастно. Юрий снова обнял Ганну за плечи.

— Узнаешь?

— Пустите! Пустите! — вдруг закричала и забилась в его руках Ганна. — Пустите!

Она металась по палате, вырвавшись из рук Крайнева, и кричала, будто ей угрожала смерть.

— Выйдите, — приказал профессор и позвал санитаров.

Крайнев послушно вышел, и в кабинете профессора сел рядом с Валенсом, ожидая врача. Тот вернулся не скоро, но в его взгляде Валенс прочел удовлетворение.

— Что-то все же изменилось, — сказал врач. — Не будем делать поспешных выводов, но всякая перемена в таком состоянии — к лучшему.

— Мне можно будет приходить к ней каждый день? — спросил Юрий.

— Не знаю, каждый ли день, — ответил врач, — но завтра я попрошу вас прийти.

Сумрачный, грустный, вернулся Крайнев в институт. Валенс не тревожил его. Инженер углубился в работу, стараясь найти забвение, но оно не приходило. Мысли его то и дело возвращались к белой палате, и перед глазами неотступно стояла Ганна; невидящими глазами смотрит она на Крайнева и тихонько поет. Видение это было настолько мучительным и болезненным, что от одного такого воспоминания можно было сойти с ума.

На следующий день Крайнев пришел в больницу измученный, весь черный от бессонной ночи.

— Ну, знаете, — сказал врач, — если так переживать каждое свидание, то неизвестно, кого раньше придется лечить — Ганну Ланко или вас?

Крайнев не реагировал ни на эти слова, ни на приветливую улыбку.

— Что с ней? — спросил он.

— Думаю, что больную Ганну Ланко удастся спасти, — уверенно сказал доктор. — Ваш вчерашний приход не прошел даром. Сейчас у нее очень высокая температура. Вам, пожалуй, не следует к ней заходить.

— А я думаю, что следует.

— Может быть, и так, — согласился доктор. — Попробуем.

Они опять зашли в палату. Ганна лежала в постели. На тихий скрип двери она пошевельнулась, посмотрела ка Юрия Крайнева и вдруг закричала:

— Не хочу! Не хочу!

— Это я, Ганна, это я! — бросаясь к больной, сказал Юрий.

Тяжелые рыдания в это мгновение вырвались из груди Ганны. Словно судорогой сводило все ее тело, сжимало грудь.

— Не хочу, — все еще доносилось сквозь рыдания.

Потом она затихла. Заснула или впала в беспамятство —

Юрий не мог понять.

— Я побуду с ней, — сказал он.

— Нет, — ответил врач. — Это может повредить. Но завтра приходите непременно.

Снова Крайнев вышел из больницы, не зная на что надеяться.

А на следующее утро врач сказал, твердо глядя в лицо Крайневу:

— Буду говорить прямо, Юрий Борисович, если организм выдержит нервное потрясение, которое ему приходится переживать, если выдержит лихорадку и температуру, то я почти уверен, что Ганна Ланко поправится.

— Мне можно к ней?

— Нет. Я сам попрошу вас прийти, когда можно будет.

Целую неделю напрасно приходил в больницу Крайнев.

Целую неделю в ответ на все просьбы доктор только отрицательно качал головой. Ничего нельзя было сказать определенного о ее здоровье. Но однажды утром врач, правда, не очень уверенно, сказал:

— Давайте попробуем к ней зайти…

Снова чувствуя в груди почти онемевшее сердце, вошел Юрий в знакомую палату. На белой подушке четко выделялось лицо девушки. Как же оно осунулось, похудело, это милое лицо! Его словно испепелила лихорадка…

Юрий подошел ближе, стал у постели. Дрогнули ресницы, открылись глаза. Ганна смотрела на него, как бы что-то припоминая, что-то давно забытое, далекое…

— Ты? — неожиданно тихо и вяло сказала она. — Это ты?

— Я, Ганна, я, — поспешил ответить Юрий, но длинные ресницы уже снова опустились, лицо дрогнуло и застыло.

— Что с ней? — вскочил Крайнев. — Она заснула?

— Нет, она в забытьи. Для нее это слишком большое потрясение. Сейчас мы приведем ее в чувство, но вам сюда долго нельзя будет приходить. Одно лишь могу вам сказать, теперь я в этом уже вполне уверен — она поправится. И поправится довольно скоро.

Врач говорил чистейшую правду, но еще во многом ошибался. Ганна выздоравливала не так скоро, как того хотелось Крайневу. Медленно, очень медленно, словно заторможенные, восстанавливали свою работу нервы, возвращалась утраченная память, появилась улыбка.