Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

говорила после спектаклей, будто обсуждала настоящих людей и живые чувства, а не вымышленных персонажей. Грениху почти не приходилось притворяться, будто он что-то понял в постановке. Он слушал, покрывая неуютные чувства заинтересованной улыбкой, иногда вставляя между длинными пояснениями Аси многозначительные «м-мм!» и «а-аа!».

Вот в зале стало свободней, меньше черных пятен человеческих тел, больше красного – материала, из которого были пошиты чехлы кресел. Можно идти. Грених крепко держал Асю за руку, мысленно подсчитывая, сколько времени уйдет на то, чтобы пересечь фойе и спуститься в вестибюль. Ну что сейчас может произойти? Зачем так колотится сердце? Обрушится потолок? Выскочит убийца из-за колонны?

Фойе, лестница… ступени, ступени. Грених оступился, на площадке кто-то выронил платок, а показалось – это лужа крови. Досада! Ступени, ступени, вестибюль, три полуарки-двери, ведущие на выход, и море голов, стойкий гул голосов.

Черт! Ведь надо забрать в гардеробной пальто.

Вернулись. Ася смеялась, спрашивая, не забыл ли чего на работе Костя. Нет, все замечательно, просто у Кости рябит в глазах от лестниц и людей.

Медленно, чтобы не выдать тревоги, он помог жене вдеть руки в ее светло-кремовое пальто, купленное только вчера вместо того, что она испортила, упав в лужу с мазутом, заботливо застегнул пуговицу у горла. Ася опять рассмеялась, отстранилась, сказав, что она не маленькая. Сам он одевался на ходу и все никак не мог попасть рукой в рукав, потому что тот был вывернут наизнанку, Ася задорно хохотала, прыгая то справа, то слева, пыталась помочь, но Грених, не понимая, с какой стороны принять ее помощь, вертелся юлой и тоже смеялся, потому что испытывал облегчение, покидая это неприятное для него место. На крыльцо они выбежали возбужденно-раскрасневшиеся, и ему казалось, что он помолодел лет на двадцать, опять студент, вновь влюблен и даже немного несерьезен. С Асей так легко дышалось, точно она сама была свежим ветром.

Теснота помещений осталась позади, в свои объятия их приняли шумные улицы Москвы, как в старые добрые времена, заполоненные у театров на время окончания пьесы извозчиками, а теперь и таксомоторами. Возницы бились с шоферами, первые горланили, едва не хватали за локти, приходилось обороняться, вторые – жали на клаксоны и выкрикивали цены ниже извозчичьих. Было достаточно светло, горели светильники на фасаде театра, ярко алели, как советское знамя, под бледным светом газа его стены в русском стиле с полукруглыми окнами и куполками на крыше. Светились и окна здания напротив – это была Мексиканская миссия. Народ толпой валил в сторону Большой Дмитровки и к Петровке. Подхваченные людьми, они двинулись к Нарышкинским палатам. Ася что-то начала рассказывать про индейцев майя, когда кто-то выдернул из ее руки сумочку.

Самой огромной ошибкой Грениха было податься импульсу и кинуться в сторону вора. Тот не пробежал и десяти метров, как бросил трофей и исчез за углом. Всюду раздавались возмущенные вскрики, кто-то понесся за обидчиком, кто-то окликнул постового милиционера, но темной фуражки с красным околышем нигде не было видно. Сумку поднял высокий человек в объемном прорезиненном макинтоше, висящем мешком на сутулых плечах, и в большой клетчатой кепке и уже протягивал ее владелице. Видно его было только со спины. Ася с благодарностью в лице принимала сумочку. Грених торопился вернуться, не понимая, чего хочет больше, чтобы этот человек отошел от нее или увидеть его лицо. О том, что с сумочкой была проведена хитрая комбинация – иначе зачем было ее бросать? – он уже догадывался, еще не понимая целей мошенников.

Вдруг ни с того ни с сего Ася покачнулась, сложившись пополам, и под всеобщий вздох повалилась на тротуар. Человек, отдавший ей сумку, испарился. Конечно же, тотчас, как в поле зрения попало светлое Асино пальто на тротуаре, Грених упустил его из виду. Расталкивая людей, он бросился к жене, видя, будто во сне, как она страдальчески кривится, прижимая руки к животу.

Повалившись перед ней на колени, он торопливо ее развернул с бока на спину, ожидая увидеть нож. В голове помутилось, перед глазами поплыл туман. Неизбежное – кровь, всюду кровь, бледное лицо Аси, ее закрытые веки. Люди взяли их в тесный плен кольца, бесконечно что-то выкрикивали, советовали, вопрошали, есть ли в толпе врач. А Грених так и остался на коленях, поднял жену, прижал к себе и кричал: «Ася! Ася!» – пока помутнение, длившееся всего лишь секунд пять, но показавшееся прорвой времени, целой эпохой, не схлынуло и он не положил ее обратно и не начал расстегивать пальто.

Не было ни ножа, ни крови. Но Ася не могла сделать вдоха, открывала и закрывала бесцветные губы, совсем как тогда, в Зелемске, когда они встретились и она потеряла дар речи, увидев своего дядю выползшим из могилы. Через какое-то время она перестала кривиться, чуть расслабилась, неловкой рукой нашла плечо Грениха, подтянулась за него и попыталась подняться.

– Что? Что случилось, Ася?

Она замотала головой, поджимая рукой живот. Грених боялся, что она опять не станет говорить, замкнется. Пульс ее упал, лицо становилось бледнее. Тут она отвернулась, содрогнувшись. Грених увидел потекшую изо рта кровь и все мгновенно понял! Этот в макинтоше и кепке нанес короткий, профессиональный удар под ребра, вызвав разрыв внутренних органов. Подняв жену на руки, Грених в отчаянии заметался – где сейчас искать такси, извозчики все, наверное, разъехались. Кто-то кричал, что сейчас вызовут карету «Скорой помощи». Раздался цокот копыт – извозчик нашелся. Не зная, на какой больнице остановить выбор, Грених машинально назвал Басманную, в морге которой проработал два года.

Пролетка, дребезжа, помчалась по Петровской улице, возница нещадно колотил лошадей, раздавая нагайкой направо и налево, выкрикивая прохожим: «Посторонись! Человек при смерти!» Вылетев стрелой на Петровский бульвар, который был пошире и не так запружен людьми, они покатили по Бульварному кольцу.

Грених прижимал к себе жену, стараясь не давать ей подпрыгивать вместе с пролеткой, ловя себя на мысли, что должен был прощупать ребра и оценить тяжесть травмы, но впервые в жизни потерял контроль и все, что мог – держать ее крепко, словно от одного только этого зависела ее жизнь.

Темная трехэтажная громада с рустованным цоколем, коринфскими капителями и гипсовыми розочками между рядами прямоугольных окон тотчас пробудила массу неприятных воспоминаний. Грених видел это здание со стороны только один раз – когда покидал его в 22-м – и хорошо запомнил фасад, потому что специально постоял подольше под воротами – хотел на всю жизнь запечатлеть в памяти место, где едва не был расстрелян. Он прекрасно ориентировался в подвалах, в