Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

закончить. Но фельдшер был страшный неумеха, способный только советы раздавать. Грених злился. Да надо было отдать ему эту чертову пилу, но ведь свою руку он ему доверить не желает – так почему бойца подставлять? Оба взмыленные, пот стекает на ветошь и простыню, которыми укрыт раненый, белая кость, как водопроводная труба меж красной мякотью мяса и металла, походивших на музыкальные тарелки ретракторов.

Когда мышцы, фасция и кожа были сшиты, фельдшер придирчиво провел пальцем по швам на культе.

– А вы, батенька, однако, мясник, – раздалось откуда-то сбоку: один из больных, ковыляя на костыле от двери, сделал шаг в сторону, чтобы пропустить врача.

Грених не ответил, отойдя от ведра с водой, в котором сполоснул руки, – в избе не было водопровода, и двинул в сени, на ходу снимая перчатки. Казалось, под непроницаемой плевой резины занялся настоящий пожар. Он тогда едва взглянул на любопытного солдата с обвязанными головой и коленом, а надо было его как следует разглядеть – может, сейчас он узнал бы эти слегка опущенные уголки глаз и злой изгиб рта.

Грених распахнул дверь и тут же наткнулся на живописную картину: сестра милосердия Верочка на коленях у старшего унтер-офицера Швецова. Развалились на лавочке, милуются, он ногу в сапоге вытянул, одной рукой задрал барышне юбку, другой держит папиросу.

– Вера Гавриловна, марш в палату! – гаркнул Грених.

Та вспорхнула птичкой, отряхнула с белого передника пепел и убежала в избу.

Пока части стояли без дела, месяц минул с последнего сражения, солдатам нечем было заняться, начались бесчинства, разврат, и попахивало анархией. Невзирая на постоянные перетряски среди командующих, выговоры, запреты сборищ и митингов, угрозы расстрелами, среди младших офицеров, рядовых, нестроевых участились случаи дезертирства, самовольный уход с позиций, пьянство, воровство. Крали оружие и лошадей, убегали грабить деревни, не жалели женщин и детей. Рядовой дерзил унтер-офицеру, унтер плевать хотел на распоряжения капитана и валялся в обнимку с девкой из соседнего села в сарае, взводный разглагольствовал об анархии, заявляя, что может брать все, что найдет по дороге, Корнилова осуждали в самодержавии, пророча ему отставку. И все это происходило, пока в Петрограде большевики вели тайную борьбу против Временного правительства. Революция сама не знала, кто она – справедливость, равенство, правда или просто необъезженная лошадь, которую рвали друг у друга представители разных партий.

Унтер-офицер Швецов с вызовом смотрел на Грениха, продолжая, развалившись, потягивать папиросу. По имени это был Савелий Илиодорович Швецов, а внешне совершенно другой человек, с коротким ежиком черных волос, длинными усищами и наглыми маленькими глазками. Константин Федорович стал таким же белым, как и его халат, боль, пульсирующая в руке, достигла головы и принялась отбивать тяжелой канонадой в висках. Стиснув челюсти, он сгреб унтер-офицера за шкирку и выволок из сеней.

Тот не успел осознать, что произошло, как уже валялся в пыли перед крыльцом. В одно мгновение вскочив на ноги, он был подле Грениха и вцепился в ворот его халата.

– Считаете себя старшим по званию? – сквозь крепкие белые зубы прошипел Швецов, приблизив свое перепачканное лицо к носу Грениха. – Недолго осталось ждать, когда эта хрупкая грань между нами растает. Большевики, анархисты или кто-нибудь еще поставят вас всех, задирающих нос, считающих себя белой костью, на место.

Грених сбросил с себя его руку, развернулся и молча ушел в избу.

Будучи экстраординарным профессором судебной медицины с юридического, Константин Федорович стыдился того, что он не совсем тот, за кого себя выдавал. Стыдился перед ранеными бойцами. Те жизнями рискуют, а их оперирует патологоанатом! Суеверные бы, чего доброго, отказались от его услуг. Офицеры, быть может, посмеялись и только, а вот из мужиков рядовые и младшие унтеры точно на уши бы весь перевязочный пункт подняли. Никогда прежде никому он не сообщал своей профессии, а никто, слава богу, и не спрашивал. Но чувство неловкости заставляло его быть в стороне, помалкивать, не выпячиваться. И так все три года службы. И вот к концу 17-го он позволил себе воспользоваться правом старшего по званию и поплатился за это.

Савелий Илиодорович Швецов не простил старшему врачу его жест и, почуяв вольный воздух революции, задумал месть. Но прежде решил узнать, с кем имеет дело, выбрав для этого способ самый подлый. Грених всегда держался ледяной горой, особняком, и про него никто ничего не знал, кроме того, что требовалось по службе. Унтер-офицер втихаря вскрыл его чемодан, прочел переписку, документы и прихватил трофей – учебник судебной медицины, который Константин Федорович увез с собой на фронт, чтобы совсем не позабыть тонкостей своей профессии.

На следующий день, когда Грених осуществлял обход раненых, Швецов влез в распахнутое окно избы и уселся на подоконнике.

– Приветствую, профессор, – с издевкой обратился он к Грениху. Тот глянул на него через плечо, отметил веселое расположение духа младшего офицера, держащего его учебник в руках, понял, что в его вещах основательно порылись, но ничего не сказал, вернулся к больному. Скандал поднимать – себе дороже. Повыделывается унтер, скучно станет – уйдет. Еще драки не хватало в перевязочном пункте. На кровати рядом расположился пациент с обвязанными головой и коленом, на которого Грених опять не обратил внимания, о чем пожалеет спустя одиннадцать лет.

– А вы не сказали нам, что вы, оказывается, профессор, – Швецов был настроен саркастически, собираясь вывести в конце концов врача на драку. – Однако почему же решили идти на фронт? Напортачили там у себя в Москве, да? Оттого и бежали сюда? Ну не просто так же люди отправляются на передовую, под пули, в окопы, когда в столице жизнь налажена, все есть, жена, дочь, родители, общество, служба в университете. Поделитесь своей тайной, профессор?

Тот закончил с одним больным и перешел к тому, что был с обмотанной головой. Затылок его был в ожогах второй степени после взрыва мины, но раны уже затягивались.

– Что скажете, пан доктор, останусь я лыс как черт? – растянул тот губы в улыбке.

– Нет, разве только несколько рубцов будет, – вместо него встряла Верочка, которая ужасно не хотела, чтобы ее ухажер и доктор подрались. – Волосы отрастут, верно я говорю, Константин Федорович?

– Отрастут, – буркнул Грених.

– За это спасибо, – облегченно вздохнул раненый.

– Эй, рядовой «как тебя там!», – крикнул с подоконника унтер-офицер. – Неужели ты доверяешь словам прозектора? На покойниках волосы уже не растут. Почем он знает? Эй, все вы, разлеглись тут, расслабились. А меж тем вас шинкует да пользует судебный медик, – Швецов потряс в воздухе книгой. К его словам никто с вниманием не отнесся, все знали, каким он был