Энигма. Беседы с героями современного музыкального мира - Ирина Анатольевна Никитина

Мизия: Тебе спасибо! А теперь давай перейдем к портвейну.

Патриция Копачинская

Патриция – прекрасная, босоногая, стремительная как вихрь, наотмашь правдивая. Я пригласила ее на фестиваль «Музыкальный Олимп» в 2004 году, после её победы на престижном швейцарском конкурсе Credit Suisse («Кредит свисс»). Она была такая юная, бесшабашная, ко всему подходила по-своему, но на удивление продуманно и ответственно. Ее появление на сцене было очень многообещающим, и это сбылось: из «гадкого утенка» она превратилась в прекрасного лебедя. На съемках интервью мы встретились с ней спустя тринадцать лет – теперь она очень известная и успешная, но, по счастью, суть её все та же – бесстрашная, отчаянная и одержимая.

Ирина: Патриция, ты впервые выступала в Петербурге в 2004 году на фестивале «Музыкальный Олимп». Уже была хулиганкой. Сразу было видно, что ты не пойдешь по проторенному пути, будешь искать свою дорогу в музыке. Какой ты представляла свою карьеру тогда, о чем мечтала? Сбылись ли твои ожидания?

Патриция: Хороший вопрос, но мне страшно на такие вопросы отвечать, потому что приходится очень много думать, анализировать, а это опасно. Вот сороконожка, когда начнет думать, как она ходит, она перестанет ходить.

Ирина: Я же не спрашиваю, как ты идешь, но куда?

Патриция: Да, куда идти. Мне кажется, что самое интересное просто двигаться, цель не обязательно должна быть определенная, цель должна быть сказочная, одновременно далёкая и близкая. Это тайна жизни, и она настолько интересна, что ее не надо слишком рано раскрывать, ее надо хранить в себе и доверять своим ангелам. По-моему, человек развивается всю жизнь.

Ирина: Предполагает ли это вечное стремление к совершенству?

Патриция: По природе я очень любознательна. Когда открываю партитуру, я не хочу заранее о ней много знать. Я не гид, который ведет по музею, а художник, и, если уж пытаться меня анализировать, то я скорее композитор. На сцене я не играю то, чему меня научили, я самоучка, я пытаюсь сама построить этот дом. Пускай он всем известен, но в этот момент он мой, это моя территория. Как актер, я вхожу в роль и рассказываю известную историю своими словами.

Ирина: А ты оцениваешь степень риска? Это же вызов. То, что ты делаешь, может кого-то покоробить.

Патриция: Да, конечно. Если бы этого не было, мое творчество не имело бы смысла. Мне не нужна скучная территория, я стремлюсь ее взорвать. Иначе я бы так не играла. И то, что меня критикуют, это хорошо – на моем концерте человек не услышит стандарт, ему придется открыть уши и глаза и подумать над этим произведением с самого начала. А очень многие не готовы к этому.

Ирина: Ты заставляешь публику работать, а порой и мучиться. Кто-то после концерта обязательно воскликнет: «Боже мой, это совсем не концерт Бетховена, как же можно так играть?!»

Патриция: Да. Совершенно верно. Это не концерт Бетховена на его пластинке, которую он так любит и слушает каждый день. Это другое, но это та же партитура.

Ирина: Но некоторые и не хотят думать, просто заявляют – «Это не Шуман, это не Бах, это не Бетховен!»

Патриция: На это нужно отвечать так: «Мне вчера звонил Бетховен, он сказал, что так и надо играть». Это абсурд, когда люди говорят, что правильно, что неправильно в искусстве. Таких категорий не должно быть.

Я не знаю, что есть. Я знаю, чего точно нет: в искусстве нет правил. А если они есть, то действительно творческий человек всегда попытается их поломать.

Ирина: Но все-таки играть чисто, не фальшиво – это одно из главных правил. В ноты же попадать надо? Давай хоть в чем-то определимся.

Патриция: Хорошо. Представим, что партитура – это карта. По ней нужно идти, соблюдая правила, иначе не дойдешь до конца. То, что ты на этом пути увидишь, если посмотришь направо, налево, – это и будет твое, то, что ты пережил.

Минор в Шуберте, например, самое светлое, что есть. А мажор бывает иногда очень грубый, банальный. Мне кажется, каждое произведение обладает душой, которую творец (писатель или композитор) запечатлевает на бумаге. Книгу ты читаешь в одиночестве и в разные моменты жизни понимаешь прочитанное по-разному. А с музыкой? Здесь мы очень зависим от интерпретаций. Нам могут играть одно и то же произведение абсолютно одинаково – это называется «школа и традиции», называется «правильным», это выигрывает на конкурсах и передается в следующее поколение. Такая музыка становится мертвой, памятником, я её не чувствую, не слышу её больше.

Ирина: Но почему слушатели ходят на концерты, точно зная, что и как они услышат?

Патриция: Доказать себе, что все в порядке: я заплатил за билет, за качество, это не будет хуже, чем на моей пластинке. А если там что-то по-другому – становится непонятно, опасно, чувствуешь себя неуверенным. Что происходит?! Что это за произведение?