Руссиш/Дойч. Семейная история - Евгений Алексеевич Шмагин

полпредского дворца, Макс понял, почему именно этот дом на Унтер-ден-Линден стал одним из немногих центров общественного притяжения в чопорном Берлине. Прусская знать, в отличие от русской или австрийской, знала толк в экономии и преимущественно не проявляла склонности к расточительности. Пышные палаццо Вены и Петербурга здесь встречались достаточно редко. На фоне казарменных берлинских строений русская дипломатия располагала козырной инфраструктурой, которой было подвластно растопить сухие и скупые прусские сердца.

В не меньшее изумление привёл состав приглашённой на приём публики. Привыкшие к рейнскому провинциализму, боннцы то и дело отмечали лица, знакомые по га-

зетным фотографиям и кинохронике, которая предваряла демонстрацию любого фильма. В гости к советской дипломатии пожаловали члены правительства во главе с министром иностранных дел Густавом Штреземаном, высшие чины и представители всех политических фракций рейхстага, председатель государственного совета Пруссии и обербургомистр Кёльна Конрад Аденауэр, военные, полицейские, промышленники, банкиры, журналисты, дипломаты, руководители значимых общественных организаций, литераторы, художники, музыканты, узнаваемые артисты и режиссёры из германского Голливуда – студии в Бабельсберге под Потсдамом, а также некоторые видные фигуры русской эмиграции из числа деятелей культуры. Повсюду раздавались вспышки фотографов – мероприятия советских дипломатов, как правило, широко освещались в печати.

Когда залы наполнились, небольшой оркестрик заиграл, а хор из десятка сильных мужских и женских голосов запел «Интернационал», ставший после падения царизма официальным гимном Советского Союза.

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим, –

Кто был ничем, тот станет всем.

Пауза, и очередь звучать «Песне немцев» – официальному гимну Германии при всех режимах – кайзере, Веймаре, «третьем рейхе», поствоенной ФРГ и даже после национального воссоединения (только с зачёркиванием отдельных куплетов текста):

На земле всего превыше

Лишь Германия одна,

Что к защите и победам

Кровным братством скреплена.

Нас к деяньям благородным

Вдохновлять всю жизнь должны

Жёны немцев, верность немцев,

Песни и вино страны.

После двух гимнов Крестинский и Штреземан выступили с речами по случаю праздника. Оба говорить умели. Оба утверждали, что добрые отношения между Советским Союзом и Германией составляют залог мира и спокойствия на континенте. Об этом свидетельствовал, в частности, исторический Берлинский договор, заключённый двумя государствами в прошлом году и подтвердивший бессмертный дух Рапалло. Берлин для Москвы – первый и главный партнёр, а для Берлина нет друга предпочтительнее и важнее, чем Москва.

«Как же хитро и витиевато могут изъясняться дипломаты», – подумал Макс, внимательно наблюдавший за метаморфозами двусторонних отношений и поэтому знакомый с тем, насколько серьёзно различаются декларации и действительные намерения.

По окончании выступлений хозяин произнёс фразу, которую публика с нетерпением ожидала почти час: «Буфет открыт!» До этого Максу с женой казалось, что больше удивляться на приёме было нечему. Выяснилось, однако, что это далеко не так. В последние годы Макс, конечно, не мог пожаловаться на сферу питания. И дома, и в гостях кормили достаточно вкусно, но и по-немецки скромно. Да и он сам, взращённый на скудных мерках дореволюционного существования в деревенской глухомани, привык не переедать, довольствуясь малым. За всё десятилетие сытой германской жизни ему ни разу не довелось столкнуться с обилием и разнообразием кушаний, которые могли бы хоть чуточку сравниться с памятной новогодней ёлкой у Загряжских.

Но угощение на полпредовском приёме сразило наповал. На его фоне даже тогдашний дворянский пир мог

претендовать разве что на лёгкий закусочный аперитив в предвкушении настоящего обеда. Столы советской дипломатии ломились от изобилия мясных блюд – окороков, нежнейших московских колбас, лангетов, бифштексов, ромштексов, бефстрогановов, шницелей, ростбифов, каре, рагу, антрекотов, эскалопов, паштетов, зраз и люля-кебабов. Мясо всех видов дополнял широкий ассортимент рыбных закусок солёного, маринованного и копчёного приготовления – сёмга, осетрина, стерлядь, угорь, миноги, фаршированная щука, судак, специфическая дунайская селёдочка.

Вальтрауд сбилась со счёта, пытаясь вычислить число разнообразных и на редкость красиво оформленных салатов. Макс попробовал один из них, и у него перехватило дыхание – им оказался тот самый, из настоящих крабов, «Оливье», который когда-то запал в душу у Загряжских. На горячее предлагался наивкуснейший бульон с малюсенькими, с ноготь пельменями, изготовленными из какого-то необыкновенного, прозрачного теста. Фейерверк лакомств вершили два десятка гигантских чаш с внушительными холмами чёрной икры. Десятки официантов только успевали разносить крымские вина и германское пиво, шампанское и водку.

Всё это гастрономическое совершенство было профессионально рассредоточено на целую армию хрустальной, фарфоровой и серебряной посуды. В наследство от царских времён кухонное хозяйство полпредства получило в распоряжение столово-чайный сервиз императорского фарфорового завода на 300 персон и 500 комплектов серебряных столовых приборов общим весом в полтонны, сотни дорогих ваз, блюд, салатниц, кувшинов, баранчиков, кокотниц, розеток, пиал, чайников, кофейников, кружек и прочих предметов сервировки. Поэтому посудный дефицит, от которого страдали дипломаты в других странах, здешнему представительству не грозил.

Кроме того, в советский период Берлин стал первым загранучреждением, куда из наркомата иностранных дел направили посуду нового образца – с советским гер-

бом. В одном из залов гости с любопытством разглядывали витрину с изделиями из нового советского агитфарфора – тарелки, чашки, вазы и статуэтки, пропагандировавшие первое в мире государство рабочих и крестьян. Их изготавливали по эскизам Малевича, Татлина, Кандинского и Альтмана. Соответственно и число желающих приобрести эти истинные произведения искусства было необыкновенно высоко.

С приёма возвращались в самом приподнятом настроении.

– Спасибо, дорогой, за этот подарок, – сказала Вальти. – Это был, пожалуй, один из самых замечательных вечеров моей жизни. Вот теперь я начинаю кое-что понимать в твоей стратегии взаимодействия с Россией. Может, большевики, Макс, – это не так уж плохо, как ты думаешь? Может, они действительно создадут рай на земле?

– Посмотрим, родная, посмотрим, время, главный судья, покажет, – отвечал супруг. – А вот в оценке сегодняшнего приёма полностью с тобой согласен. Я впервые в жизни соприкоснулся с дипломатической профессией. И ты знаешь, мир дипломатии мне очень даже понравился. Самому, разумеется, переквалифицироваться в дипломаты поздновато. А вот одному из сыновей такую стезю я искренне пожелал бы.

В июне 1930 года Макс после долгих раздумий всё-таки решил отправиться в Советский Союз. И Крестинский в Берлине, и германский посол в Москве Дирксен поддержали его намерения закупать значительные объёмы кругляка и пиломатериалов и таким образом способствовать расширению советско-германского экономического сотрудничества.

Макс воспользовался возможностью, чтобы как можно глубже вдохнуть московский воздух. Родина немножко разочаровала. Зарисовки столичных будней отложились в его