Руссиш/Дойч. Семейная история - Евгений Алексеевич Шмагин

Единственное, что позволил сам себе Макс, так это осторожно, капля за каплей, как бы невзначай рассказывать детям о далёкой России, богатой нескончаемыми лесными запасами. С этой страной семейная компания связывает, мол, особые надежды. Ещё до революции она стремилась развивать с ней торговлю, и в перспективе именно России можно было бы отвести роль главного партнёра. Поэтому, разъяснял он сыновьям, столь важно располагать знаниями об этой стране и изучать её язык.

Свободного времени почти не оставалось. Если по воскресеньям удавалось выкроить пару часов на развлечения, Макс с супругой предпочитали использовать их на посещение любимого зрелища – кино. Оба были почитателями отечественных фильмов Эрнста Любича и Фрица Ланга, обоим нравились звёзды тех лет Осси Освальда и Эрна Морена. «Даму с камелиями» смотрели два раза. Фантастически блистательный «Метрополис» сразил наповал, а главный, созданный как будто специально для немцев девиз фильма – «Посредником между головой и руками должно быть сердце» – приобрёл статус одного из главных жизненных изречений семьи.

Время от времени супруги позволяли себе походы в театры Бонна и Кёльна. В Кёльнской опере пересмотре-

ли всё «Кольцо Нибелунгов», но Вагнер оказался не по их вкусу. Зато настоящим потрясением стала постановка «Трёхгрошовой оперы» Бертольда Брехта в Кёльнской драме. Националисты пытались сорвать её премьеру однако обербургомистр города Аденауэр проявил настойчивость и спектакль состоялся.

К великому удовольствию Макса на экранах местных кинотеатров демонстрировалось немало советских фильмов. Вероятно, на продукцию из СССР образовался особый спрос именно в Германии, и кинопрокатчики охотно её закупали. «Броненосец „Потёмкин"», «Арсенал», «Мать», «Конец Санкт-Петербурга», «Земля», «Бежин луг» и другие ленты пока малоизвестных режиссёров Эйзенштейна, Пудовкина, Довженко стали для ценителей кино Германии подлинным откровением. Во властных кругах никому не пришло в голову запрещать «Потёмкина» как коммунистическую пропаганду. Макс гордился, что его родину рассматривали в качестве родоначальницы совершенно новых направлений в мировой культуре.

Печать в восторженных тонах рассказывала о бурной культурной жизни в большевистской России, о смелых, неординарных попытках творческой элиты нести искусство в народные массы, на производство, об удивительных театральных экспериментах, возрождении уличных спектаклей, авангардистской революции в живописи и зодчестве, о новациях в музыке, становлении русского джаза, сломе традиций в хореографии и других сферах искусств. Первая художественная выставка Советской России в Берлине произвела настоящий фурор. Не симпатизировать Маяковскому, Пастернаку и Есенину, навещавшим Берлин и собиравшим толпы поклонников, было невозможно. Особенно Владимиру Владимировичу аплодировали неистово. Его рубленый язык понимали без перевода.

«Сегодня хожу по твоей земле, Германия,

И моя любовь к тебе расцветает романнее и романнее.

Я видел – цепенеют верфи на Одере,

Я видел – фабрики сковывает тишь.

Пусть, – не верю, что на смертном одре лежишь.

Я давно с себя лохмотья наций скинул.

Нищая Германия, позволь

Мне, как немцу, как собственному сыну,

За тебя твою распеснить боль…»

– Я долго не мог понять, – объяснял Макс супруге, – почему далеко не глупые, творческие и прозорливые люди на Западе, в первую очередь в Германии, повозмущавшись и понегодовав, в конечном итоге всё-таки смирились с октябрьским переворотом. А ларчик-то, по всей видимости, открывался просто. Культура – вот то волшебное слово, которое отворяло большевикам двери в самые авторитетные общества. Ибо только на этой поляне и дозволялось произрастать тем жизненным ценностям – свободе, равенству и братству, ради которых якобы совершалась революция.

Но длительное время расцвет свободы – даже в таком маленьком сегменте государственной жизни, как культура, – продержаться не может, – приходил к выводу любитель порассуждать. – Потому что диктаторский режим в состоянии существовать исключительно в условиях закрытости, тотального контроля и полного отсутствия свободы. А культура – это в первую очередь свобода. Даже маленькая щёлочка свежего воздуха может сокрушить самые твёрдые устои. Рано или поздно закроют большевики и эту лавочку свободного и независимого от властей творчества, подчинят его своей идеологии, а в ней вряд ли найдётся место для «извращенцев» Шагала и Малевича.

С открытием в Берлине коммерческого представительства компании «Шпрингдерхаузен» Максу пришлось время от времени навещать столицу. После октябрьского переворота из России в Германию хлынули мощные потоки эмиграции. В начале 20-х годов Берлин приобрёл славу «Западного вокзала» России. Под Бранденбургскими воротами прошли сотни тысяч беженцев, бежавших от большевиков.

Значительная часть использовала Берлин как проходной двор, следуя дальше во Францию, Чехословакию и другие государства. Но немалому числу эмигрантов была по душе именно Германия. Одно время в стране находились свыше 600 тысяч бывших подданных исчезнувшей российской империи, из них почти 400 тысяч – только в Берлине.

Если Париж считался политической столицей русского зарубежья, то центр его духовной культуры располагался однозначно в Берлине. Там выходили десятки русских газет и журналов, действовали множество культурно-просветительских и научных обществ, институтов и академий, профессиональных объединений, художественных галерей, музыкальных коллективов, давали представления три драматических театра. Из 130 зарубежных русскоязычных издательств почти 90 размещались в Берлине. Общий тираж книг на русском превышал объём книжной продукции на немецком.

С берлинской улицы

Вверху луна видна.

В берлинских улицах

Людская тень длинна.

Дома – как демоны,

Между домами – мрак;

Шеренги демонов,

И между них – сквозняк.

Дневные помыслы,

Дневные мысли – прочь:

Дневные помыслы

Перешагнули в ночь.

Владислав Ходасевич, 1923 год

Клуб писателей и Дом искусств русской общины приобрели репутацию главной площадки встреч творческой элиты двух стран. Берлин стал уникальной мастерской

общения писателей, художников, музыкантов, кинематографистов. Никогда до и никогда после взаимопроникновение и взаимообогащение русской и германской культур не достигало сравнимого с началом 20-х годов уровня.

В столице открылись десятки русских кафе, закусочных и ресторанов. Большой популярностью пользовалось одно из таких гастрономических заведений на Курфюрстендамме под названием «Вуколов». Там и встретил Макс однажды знакомое лицо.

– Митя, неужели это ты? Откуда, как, куда?

Старый знакомый Дмитрий Загряжский поведал ему об обстоятельствах бегства семьи от большевиков и об обустройстве новой жизни в Берлине, где, как оказалось, ещё до революции они приобрели небольшой дом. Дима успел выгодно и по любви жениться – на дочери владельца небольшого антикварного магазина Фриде Райхшвиц.

Со слезами на глазах рассказал он и о трагедии с младшим братом. Несмотря на все возражения семьи тот отправился в Осташков вызволять забытые в имении – будь они прокляты! – акции, а там