Натюрморт с торнадо - Э. С. Кинг

ведь знаешь, что правда освобождает, да? – говорит Эрл.

– Именно поэтому я за вами и ходила, – говорю я.

– Твоей правды у меня нет! – говорит он и снова смеется.

– Вы – настоящий художник, – говорю я. – Я хочу стать такой, как вы.

Я не говорю Эрлу, что он – Испания. Я не говорю, что он – Македония.

– Видела мои работы в музее?

Я качаю головой, откусывая свой кусок пиццы.

– На распродажах? Со студентами? В галереях в старом городе?

Я снова качаю головой.

– Знаешь, что такое искусство? – спрашивает он. – Искусство – это правда. Может, ты не чувствуешь себя художником из-за… – Он снова машет руками. – Ну, из-за всего этого.

Все это.

Моя жизнь.

Мама ничего не понимает, потому что не знает, о чем говорит Эрл. Эрл пытается вытереть кусочек жирного сыра со своей грязной бороды, пока мама держит для него колу.

– Не могу сказать, что хотела бы чаще видеть тебя в больнице, Эрл, но я за тебя беспокоюсь.

– Мой сын сейчас в Дрекселе, знаешь ли. Далеко пойдет.

– Уже в колледже? – спрашивает мама. – Господи. Как время летит!

– Будет учителем, – говорит Эрл. – Весь в отца.

– Вы учитель? – спрашиваю я.

– Был. Двадцать пять лет. В средней школе.

– Учитель ИЗО? – спрашиваю я, думая о мисс Смит. О том, как бы мне хотелось, чтобы моим учителем был Эрл.

– Истории, – говорит он. Потом поворачивается к маме: – Хелен, ты знаешь, я вроде видел твоего парня на Пайн-стрит! Хорошо выглядит.

Мама перестает есть. Я перестаю есть.

Эрл не останавливается.

– Раздался в плечах. А когда я его в последний раз видел, такой доходяга был! Сколько ему сейчас?

Они как два старых закадычных друга. Я спрашиваю:

– А сколько вы друг друга знаете?

Мама говорит:

– Брюс теперь живет в Орегоне. Ты, наверное, видел его двойника.

Эрл смотрит на меня. Я не могу ничего сказать. Откусываю кусок своей пиццы. Эрл откусывает кусок своей, но не сводит с меня глаз. Мама хмурится все сильнее. Морщина у нее на лбу выглядит как шрам между бровей.

Эрл говорит:

– Когда я познакомился с твоей мамой, ты еще даже не родилась.

Мама говорит:

– У тебя была пневмония. Ты ее запустил.

– Твоя мама спасла мне жизнь, – говорит Эрл.

– Она спасла вам жизнь?

– Спасла мне жизнь, – повторяет он.

Мама ест свою пиццу. Она знает, что Брюс здесь, я это чувствую. Может, у мам есть такое особое чутье. Может, они знают, когда сын приезжает в город, а им никто об этом не говорит.

Эрл снова смотрит на меня:

– Я был бы мертв.

– Ты и был мертв, – говорит мама.

– Тогда я и увидел свет. Нашел свое призвание.

Мама кивает:

– Счастье, что я зашла в палату. Та медсестра даже не заметила, что ты на грани.

Я думаю об этом. Заметила ли мама, что я тоже на грани? Что-то мне так не кажется.

– Значит, вы преподавали историю, – говорю я. – Но как же вы оказались… ну… тут?

Мама и Эрл странно на меня смотрят. Я добавляю:

– Если вы не против ответить.

– Я раздал всю свою собственность. Сбросил с себя ярмо ответственностей.

– А, – говорю я.

– Меня уволили. Я продал все имущество, чтобы оплатить счета из больницы.

– В первом варианте звучало приятнее, – говорю я.

– Правда освобождает, – повторяет Эрл.

– Но разве нет мест, где вам могут помочь? Скажем, в одном из учебных центров. Вам бы точно дали работу! – говорю я.

– У меня есть работа, – говорит он. – Ты сама знаешь. Ты ходила за мной и смотрела, как я ее делаю.

– Ты ходила за Эрлом? – спрашивает мама.

– Вместе с сестренкой. Не знал, что у тебя есть еще одна, – говорит Эрл.

Я смотрю на маму:

– Десятилетняя Сара.

Мама было хочет что-то сказать, но вместо этого снова откусывает кусок пиццы. Эрл тоже. Я поднимаю свой и почти уже засовываю в рот корочку, как вдруг говорю:

– Мам, Брюс в Филадельфии. Он остановился в мотеле. Я вчера с ним ужинала. Прости, что соврала. Я просто не хотела тебя сердить.

Я не знаю, почему извиняюсь. Не знаю, почему боюсь разозлить маму. Мои эмоции меньше, чем положено. Это я должна злиться, но вместо этого я «раздражена». «Расстроена». Как будто шестнадцатилеткам настоящая злость не положена.

У мамы по щеке ползет слеза. Так медленно, что я не могу предугадать, она упадет на пиццу или высохнет, не успев это сделать.

Мама говорит:

– Так, значит, когда ты прогуливаешь школу, то ходишь за Эрлом?

– Всего несколько дней.

– В другое время она забирается куда не следует, – говорит Эрл. Смотрит на меня. – Та старая школа – опасное место.

Мама совсем запуталась.

– Лучше настоящей школы.

Эрл это обдумывает.

Мама говорит:

– Что-то случилось в школе, но она не говорит мне что.

Они оба смотрят на меня. Я запихиваю корку в рот и, дожевав, говорю:

– Оригинальных идей не существует.

Эрл фыркает:

– Кто тебе это сказал?

– Моя учительница по ИЗО.

Он качает головой:

– А она художница?

Я об этом раньше не задумывалась. Я никогда не видела чего-то, что создала мисс Смит. Мама возвращается к своей пицце. Я хочу рассказать Эрлу все, но просто отвечаю на вопрос.

– Нет, не думаю, – говорю я.

Эрл медленно кивает.

Мама говорит:

– И давно Брюс в Филадельфии?

– Со вчера, – отвечаем мы с Эрлом в унисон. Он – спокойно. Я – со злостью. Он смотрит на меня и улыбается, и я понятия не имею почему. Моей злости это не умаляет. Я думаю: может, это Эрл за мной ходил, а не наоборот? И это – искусство. Все в мире – искусство.

Примерно сейчас

Вот почему я люблю мастерить и создавать: потому что, когда я родилась, все вокруг уже было сделано для меня. Творчество, искусство позволяет мне окружить себя чем-то другим. Чем-то новым. Чем-то настоящим. Чем-то моим.

Не знаю, значит ли это, что я могла бы стать хорошим архитектором. Или автомехаником. Или плотником. Мне просто нравится создавать реальные вещи.

Я считаю, это побочный эффект того, что я выросла из зерна, посаженного на лжи.

Я считаю, это побочный эффект того, что я родилась в развалинах, – моя нужда создавать.

По дороге от Спрус-стрит мама помалкивает. Я говорю:

– Я думаю, вам с папой надо развестись.

– Тебе шестнадцать лет, – говорит она.

Мне шестнадцать, мне десять, мне двадцать три, мне сорок. После вчерашнего вечера с Брюсом я все поняла.

– Это не значит, что я дура.

– Это значит, что ты мало понимаешь в разводе.

– Ты его хоть любишь? – спрашиваю я.

Мама вздыхает.

– Не думаю, – признается она. – Хотя нет, точно. Не люблю. Правда, это ужасно?