Натюрморт с торнадо - Э. С. Кинг

Я вспоминаю мамино лицо после гадалки. Я думаю о том, что ей могла сказать Тиффани.

– Я переживаю за маму.

– Привет, Сара. Это Брюс. Добро пожаловать в клуб.

– Привет, Брюс. Это Сара. Я практически уверена, что мама с папой друг друга ненавидят. Почему они до сих пор женаты?

– Привет, Сара. Это Брюс. Они договорились остаться вместе ради нас. Ты разве не слышала папины тирады о том, как тяжело расти без отца? Они не хотели, чтобы мы росли в доме с неполноценной семьей.

– Привет, Брюс. Это Сара. Одна мудрая женщина как-то сказала мне, что дом – это не просто крыша над головой. – Я делаю глубокий вдох. – И вообще, папа почти со мной не разговаривает, так что я в первый раз слышу о том, что он из неполноценной семьи.

– У нас с тобой как будто совершенно разные родители, – говорит Брюс.

Мы с минуту сидим, просто глядя друг на друга. Брюс раздался. Он всегда был тощий, как палка, а теперь на палке что-то есть. Он выглядит мужчиной. Его телефон звякает, он бросает взгляд на сообщение, а потом снова смотрит на меня. Я снова поднимаю руку-телефон к уху:

– Привет, Брюс. Это Сара. Как сильно папа бил маму?

– Привет, Сара. Это Брюс. Сильно. Однажды он ей руку сломал. Ты, наверное, спросишь, как часто это случалось, но я был ребенком и не очень хорошо помню. Знаю, что по крайней мере раз в месяц. Иногда – каждые выходные. Ссорились и ругались они постоянно.

– Привет, Брюс. Это Сара. А как часто папа бил тебя?

– Привет, Сара. Это Брюс. Папа бил меня часто. Если считать пощечины и таскание за волосы, то чуть ли не каждый день. Мне было девять, когда он перестал, но я не переставал его бояться.

Мне больше нечего спросить. Мне так стыдно. Хочется плакать, но я не знаю как. Мне хотелось бы быть рядом тогда, помочь Брюсу или маме. Но я тогда еще даже не родилась.

– Привет, Сара. Это Брюс. Может, пойдем на ужин? Я голоден как волк. И вообще, когда будет моя очередь задавать вопросы?

– Привет, Брюс. Это Сара. Идем, я тоже голодная.

Мы вешаем руки-трубки, и Брюс спрашивает:

– Обнять тебя?

Я киваю, и мы обнимаемся. Я помню, как он обнял меня, когда я была совсем маленькая – три или четыре года, и он был весь потный, потому что до этого на него час орал папа. Может, даже это мое первое воспоминание, как Брюс меня обнимал, – запах пота. Сейчас он потирает мне спину, и я чуть-чуть плачу, потому что, хотя наш папа никогда меня не бил, сейчас он как будто ударил меня сто раз подряд.

Я говорю:

– Я ненавижу папу.

– Не ненавидь его.

– А ты разве не ненавидишь?

– Раньше – да. Но потом я его раскусил. А вот злоба, это да. Я очень, очень зол на него.

– Он не изменился, – говорю я. – Просто перестал всех бить.

– Я постоянно вижу маленьких пап. Брошенных. Злых. Напуганных. Когда видишь папу ребенком, это помогает перестать его ненавидеть.

Мы идем по Пайн-стрит к ресторану. На полчаса раньше, но никто не возражает. Сегодня вторник, и в зале почти пусто.

Я смеюсь, когда Брюс заказывает лазанью и салат «Цезарь».

– Я не понимаю, почему она осталась, – говорю я. – Он сломал ей руку. Он бил тебя. Она терпела его двадцать шесть лет! Это слишком долго.

– Она хотела нам лучшего.

– Не хочу портить этот фестиваль всеобщего прощения, но ничего «лучшего» для нас в этом не было, – говорю я. – Ни для нее, ни для тебя, ни даже для меня.

– Не могу поспорить.

– Как будто моя жизнь – это сплошная ложь. Одна ложь внутри другой, другая внутри третьей.

Официант приносит нам хлебную корзинку. Я съедаю кусочек, пытаясь сообразить, что к чему.

– Я всегда все узнаю последней, – говорю я.

– Знаю. Извини.

– Ты не виноват.

– Я так рад, что ты мне позвонила.

– Что мы будем делать? Я не могу больше там оставаться.

Мне хочется сбежать из дома. Мне хочется уехать жить с Брюсом в Орегон. Я как будто два разных человека. Может, три. Может, десять.

Брюс дожевывает свой кусок хлеба:

– Ну так почему ты перестала ходить в школу?

– Долгая история.

– Ты уже говорила.

Я вдруг понимаю, что история не долгая. Если просто рассказать, что произошло. Но дело даже не в том, что случилось.

Дело в том, что я указала на то, что случилось, и сказала: «Смотрите! Вот что случилось!» Как мне заговорить об этом посреди беседы о том, как у мамы ломались кости, а Брюс получал побои каждый день, пока не родилась я? От этого я очень остро ощущаю себя шестнадцатилетней – глупой и драматичной. История не долгая, а не важная.

Меня спасает тарелка дымящихся равиоли с козьим сыром.

– Привет, Брюс. Это Сара. Он когда-нибудь ломал тебе кости?

– Привет, Сара. Это Брюс. Да. Два раза точно.

– Привет, Брюс, это Сара. Почему мама тебе не помогала? Я не понимаю, почему она тебе не помогла.

– Привет, Сара. Говорит Брюс. Я думаю, что когда ты долгое время испытываешь абьюз, то это превращается во что-то вроде культа. Чем дольше ты остаешься, тем больше тебе промывают мозги. Она не виновата. Ей больше некуда было идти.

– Привет, Брюс, это Сара. Так они собирались развестись? Ты говорил мне в Мехико. Что они хотели развестись.

– Привет, Сара! Это Брюс! Ага, они вечно собирались развестись. По меньшей мере раза четыре в год. Скорее всего, чаще. Но не разводились, как ты понимаешь.

– Привет, Брюс. Это Сара. Не знаю, нормально ли это, но я чувствую себя виноватой, что меня единственную он не бил.

– Привет, Сара. Это Брюс. Пожалуйста, не вини себя. Это нормальное чувство, но ты ничего не могла поделать. Тебе назначили роль, и ее приходилось играть.

Я вешаю руку-трубку.

– В этом-то и проблема, – говорю я. – Я играю роль.

Мясорубка

Я понятия не имею, кто я такая. Я персонаж в грустном фильме о моих родителях. Персонаж в грустном фильме о выставке. Я думала, что знаю, что делаю.

Я понятия не имела, что делаю.

Когда узнаёшь правду с опозданием, начинаешь сомневаться во всем, что случилось в твоей жизни, потому что вся твоя жизнь – ложь.

Я пытаюсь представить себе, как приду домой и увижу папу. Я думаю о маме, и я знаю, что не стоит на нее злиться, но я злюсь. Я ужасно на нее злюсь.

– Я не могу сегодня