Натюрморт с торнадо - Э. С. Кинг

class="p1">– Знаешь, что я думаю? – спросил Брюс. Но не успел он этого сказать, как в дверь постучалась мама, и Брюс замолчал и весь напрягся, а я встала и отперла дверь, чтобы мама могла войти.

Она взглянула на Брюса и тут же покачала головой. Достала ворох пакетиков чая «Эрл Грей» и сказала, что мне нужно принять еще одну ванну для ожога. Еще она сказала, что папа ждет нас в ресторане. Что у него есть дела, которые нужно сделать до завтрашнего отъезда.

Последний ужин в Мехико. Вы уже знаете, что случилось в конце. Знаете, что мы все велели Брюсу заткнуться, потому что он злился. Но до этого я наелась эмпаньядами (правда вкусными), и такитос (в целом безвкусными), и кукурузными чипсами тортилья. Мама с папой пили мексиканские коктейли. Коктейлем дня была пина колада – папина любимая.

За ужином мы говорили мало. Атмосфера была угнетающая. Моя спина одновременно горела и страшно мерзла. Мама намазала на меня столько алоэ, что оно так и не высохло.

Наконец мама сказала:

– Ну, давайте обсудим наш чудесный отдых. У кого есть чем поделиться?

– У меня! – сказала я. И начала плести про рыбок, и про то, что они мои друзья, и что мы здороваемся каждый день, и что я никогда их не забуду. Всё враки. Я понятия не имею, почему их рассказывала.

Мама с папой сказали что-то про то, как это мило.

Брюс сказал:

– Они не твои друзья. Их видят все, кто тут отдыхает.

Мама с папой сказали Брюсу заткнуться.

– Да, заткнись, Брюс, – сказала я.

Брюс сказал:

– Рыбам не нравятся люди, Сара. Даже такие, как ты.

– А я считаю, я им нравлюсь, – сказала я.

– Ты бредишь, – сказал он.

– Ей десять, – сказала мама. – Неужели так сложно притвориться, что тебе весело?

– Зачем притворяться?

– Господи Иисусе, Брюс. Мы тебя сюда привезли. Мы оплатили всю неделю. Что ты нам отдых портишь?

На этом месте Брюс встал из-за стола и ушел в номер.

Вы знаете, что я ела торт. Знаете, что мама десять раз поблагодарила папу за отдых. Она выглядела напуганной. Я уже видела это ее выражение лица. Я уже много раз слышала, как папа поддевает Брюса, и мне сразу стало стыдно за то, что я тоже сказала ему заткнуться. Наверное, я просто привыкла к тому, что все подкалывают Брюса. Это была наша семейная традиция. Но когда я ела торт «Три молока» и плакала, это было не потому, что торт был настолько вкусный. Я плакала потому, что подначивала Брюса, как его подначивали всю жизнь. Может, поэтому он решил уехать так далеко. Может, я была третьей причиной.

Мне было десять. Я знала, что это плохо. У нас в школе были строгие правила против буллинга. У нас в школе были правила доброты. Я поклялась с того момента всегда быть доброй к Брюсу. Поклялась у себя в мыслях. Я не могла рассказать об этом родителям, потому что они были заняты – злились на Брюса.

Но я поклялась.

Следующие события происходили с той же скоростью, с какой я их излагаю.

Я не рассказала маме с папой о кольцах.

Брюс сам это сделал.

Я снова была на балконе. Мама снова плотно закрыла дверь. Ночь была ясная, было видно звезды. Вечер выдался тихий: никаких вечеринок у бассейна или романтических ужинов, и я слышала, как они ссорятся, сквозь балконную дверь. Наши соседи даже позвонили менеджеру жаловаться на шум. Звонок телефона только больше разозлил папу.

Я не слышала ссору целиком. Только слова и обрывки фраз. Я услышала: развод, Сара, врун, сам врун, развод, кольца. На дне океана. Потому что ваша жизнь – сплошная ложь. Это ей не помогает. Орегон. Не дам тебе ни пенни. Держись подальше от нашей семьи. Никогда не вернусь. Брюс стоял у самой двери балкона, когда сказал свое последнее слово. Он сказал: «Думаешь, ты перестал нас колотить и все стало прекрасно? Ничего не изменилось, пап. Ты все тот же псих, каким был».

Я это услышала.

А потом услышала неповторимый звук удара. Совсем как в фильмах и мультиках – я слышала, как удар попал в цель, как Брюс упал и вскрикнул от боли и как настольная лампа рухнула с ним. И я услышала, как мама крикнула: «Перестань!», и как снова зазвонил телефон, и папа не отреагировал, но, когда мама попыталась ответить, он сказал: «Даже не думай, Хелен, а то и тебе достанется». И Брюс сказал с пола: «Вот видишь? Видишь?» Вы наверняка понимаете, что мне нужно было изобрести другую версию событий прямо там, когда я сидела одна на балконе со своими ожогами и смотрела на море, где морской бог не знал, как мне помочь. Вы понимаете. Вы должны понимать, что этот кризис начался не с головного убора в десятом классе. Вы должны понимать, что с той самой секунды, когда я обернулась и увидела своего брата на полу, сплевывающего кровь, и маму, которую мертвой хваткой держал за руку отец, пока телефон все звонил, и звонил, и звонил, – с той самой секунды я была одна, и жизнь навсегда стала значить чуть меньше, чем значила до этого.

Брюс потерял один из клыков. Он показал мне его перед сном. Мама дала папе что-то для сна. Она сама упаковала чемоданы, ничего не складывая. Просто швыряла все внутрь, сухое и мокрое вперемешку. Забросила сувениры. Оба чемодана она собирала в ногах моей кровати – сложила все свои и папины вещи, все застегнула; проверила под кроватью на предмет потеряшек и наши сумки тоже застегнула.

Брюс прикладывал к челюсти большой пакет со льдом. Мама сказала, что кость не сломана. Сказала, что ей очень жаль. Сказала, что нельзя было брать кольца. Мама была готова сказать что угодно, только чтобы Брюс ей ответил.

Я подошла к нему с другой стороны кровати и знала, что он не спит, но глаза у него были закрыты. Он плакал. Я сказала:

– Прости, пожалуйста.

– Ты не виновата, – сказал он, но слова звучали так, будто он воды в рот набрал.

– Я тебя люблю. Пожалуйста, не уезжай.

Брюс сказал:

– Ты всегда можешь приехать жить ко мне. Где бы я ни был.

Я осталась сидеть, пока он не заснул. Мама дала ему обезболивающее, так что долго ждать не пришлось. Она пришла в последний раз проверить, как он. Я лежала в кровати, притворяясь, что сплю. Я открыла один глаз и увидела, как она вытягивает у Брюса изо рта кусок ваты. Он был весь в крови. Вместо того чтобы выкинуть вату