Легализация - Валерий Петрович Большаков

тихо – идут экзамены. Тысячи выпускников по всему Союзу уже сдали сочинения, а сегодня – черёд математики. Впереди физика и химия, литература, история, английский… Весь июнь вчерашние десятиклассники будут испытывать себя, свои знания, своё право на зрелость… – он потянулся микрофоном к Ирочке Клюевой. – Представьтесь, пожалуйста.

– Ира… – вытолкнула одноклассница. – Ира Клюева.

– Боитесь? – подмигнул Пётр Ильич.

– Немножко, – заулыбалась девушка, и тряхнула белыми бантами. – Но я учила! Мы учили… Все!

– Молодцы! – задушевно сказал телевизионщик. – А вы?

Блестящий микрофон зареял перед Резником, и Сёма выпал из реала на долгую секунду.

– Все побаиваются, хоть и учили, – осторожно выговорил он, косясь на «президиум», – но у нас хорошие учителя. Так что… Сдам! Ну, может, и не на пятёрку…

Небрежным жестом откинув провод, Пётр Ильич склонился к Кузе. Держалась она хорошо – гордо вскинутая голова, спокойное, даже холодноватое лицо, дремотная улыбка роет ямочку на щеке…

– А вы… – затянул тележурналист.

– Ку… – ляпнула девушка, и смешалась. – Ой! Вы исправите, да?

Мучитель с ЦТ нетерпеливо кивнул, снова поднося микрофон.

– А вы…

– Наташа Кузенкова, – чётко произнесла Кузя, словно бросая вызов.

– Скажите, Наташа, а вам жаль покидать школу?

– И да, и нет, – рассудила интервьюируемая. – Жаль расставаться с теми, кого знала долгих десять лет, с кем дружила, но и новая, взрослая жизнь столько всего обещает… – Она улыбнулась чуть-чуть недобро, отстраняясь и смыкая губы.

– А вот и Андрей Соколов! – торжественно провозгласил Пётр Ильич, разворачиваясь ко мне. – Тот самый «победитель невозможного», доказавший Великую Теорему Ферма. Андрей! Вероятно, решать школьную контрольную для вас лишь соблюдение формальности?

Делая вид, что отрываюсь от писанины, я выпрямился.

– А правила одни для всех, – мои губы дрогнули, изгибаясь в скупой улыбке. – Да, математика мне даётся легче, чем другим, но и задачи, за которые я уже берусь… ну, или буду браться в будущем, по-настоящему сложны. Решать их – моё предназначение.

– Отлично! Дима, панорама класса – и учителя крупным планом!

Армен тут же поднял руку по старой школьной привычке, и жадно спросил:

– А когда покажут?

– Завтра! В программе «Время»… Дим, начали! Представьтесь, пожалуйста…

Потерзав Эриковну, телевизионщик угомонился и выдохнул:

– Стоп! Снято!

Пятясь, удалились осветители, вынося стойки с прожекторами и утягивая плети кабелей. Скрылся перекошенный Дима. Довольно улыбаясь, откланялся Пётр Ильич и прикрыл за собой дверь.

Долгую минуту тянулась пауза, пока Биссектриса, нервно поправляя волосы, не вынесла за скобки тишину, молвив тонким, вздрагивающим голосом:

– Ребята… Сегодня вы сдаёте экзамен по математике… Варианты на доске! У вас на парте должна лежать только ручка и листы с печатями нашей школы. Никаких шпаргалок!

Строгость в тоне Светланы Павловны была наигранной, да и говорила она для гостя из ГОРОНО. Мне же прекрасно было известно, что «ученица самого Брадиса» будет ходить по рядам, посматривая, хороши ли у нас дела, и помогая тем, кто заблудится в уравнениях… Не портить же аттестат унылым «трояком». Жалко же…

Я усмехнулся, наблюдая, как «незваный гость» технично покидает класс, и Светлана Афанасьевна с Зинаидой Эриковной мигом принялись шушкаться, подчеркнуто не замечая, как шуршат затейливо сложенные, скрученные листики с подсказками, исписанные мелким, мельчайшим, микроскопическим почерком…

Экзамен начался.

Четверг, 7 июня. День

Ленинград, Театральная площадь

Кругленькие, упитанные «пятёрки» за контрольную были ожидаемы, но всё равно радовали. На золотую медаль я не рассчитывал – нынче высшая награда за учебу столь же редка, как орден в тридцатые. Потому и ценится.

В моем табеле за восьмой класс слишком много «четверок», то есть даже на «серебро» не вытягиваю. Да нужна мне та медаль… Согласен и на аттестат с отличием…

…Пропустив урчащий красно-белый «Икарус», я вышел к Театральной площади и чуть манерно поморщился. Ну какая тут площадь? Проезд между театром и сквером!

Побрюзжав о застарелых привычках градостроителей, свернул к консерватории и мысли потекли по старому руслу.

Задачка о парусине решалась на удивление быстро – «оперативно», как выражался дядя Вадим. Сам перебирал на днях шелестящий лавсан совершенно чистого, гордого цвета «благородного веселья и царственности», подобного «алой утренней струе».

И с флотилией полный порядок – к четырём яхтам из Сестрорецка присоединится столько же от клуба ВЦСПС.

Восемь маленьких парусников будут скользить по Неве, улавливая ветер от стрелки до Петропавловки, и от левого берега до правого! Чем не феерия?

А вот вопрос с музыкальным сопровождением… Ответ я искал, но пока не находил. Симфонический оркестр ленинградской филармонии отправлялся в турне по Европе, музыканты из Камерного явно зазвездились, считая ниже своего достоинства «озвучивать выпускной». Собирать трубачей, скрипачей и прочих с улицы по одному? Ага… И ждать, когда ж они сыграются!

Вся надежда была на концертный оркестр Бадхена, дирижера божьей милостью. Недаром же маэстро выступал под девизом «Сделать высокое искусство массовым, а массовое – высоким!»

Я шагал под сводами консерватории, и меня всего буквально скручивало от непокоя. Если не получится здесь, то… Всё.

Всё! На одних обложках я далеко не уеду. Болтать в прямом эфире – это одно, а вот сделать что-то своими руками, своей головой – совсем иное.

Брезжила, брезжила на краю сознания трусливая мыслишка – вообще не связываться с «живой» музыкой! Вон, предлагал же ДК «Выборгский» мощную акустическую систему. Расставим здоровенные колонки поближе к ростральным колоннам – и всего делов! Децибелл хватит на всю набережную…

Я замедлил шаг, словно прислушиваясь к тому многозвучию, которым полнился храм музыки. Наплывали тонкие взвивы скрипок и глубокие, низкие аккорды, взятые роялем. Одинокая флейта доносила свой печальный напев, а ее перебивало ясное переливчатое меццо-сопрано.

Я сжал зубы и мотнул головой. Нет! Мне нужен оркестр. Настоящий, а не наскоро слепленный из лабухов-любителей! Ну, нельзя мне проиграть! Жизненно важно заслужить уважение того же Романова и всех-всех-всех. Вот, мол, смог же, организовал праздник, да с выдумкой, да на хорошем уровне…

Моё нутро сжалось в тоскливом предчувствии провала, но долго маяться не пришлось – мне навстречу стремительно вышла хорошенькая молодая женщина в простеньком платье, свежая и крепкая, как зеленое яблочко. Её красивому лицу больше подходило определение «милое», а вся прелесть крылась в нежном румянце, в сочности губ и озорном блеске глаз.

Не сразу узнав Сенчину, я замешкался, и певица расплылась в щедрой улыбке, поднявшей холмики щёк.

– А я вас узнала! – в высоком женском голосе звенели хрустальные вибрации. – Видела по телевизору! Андрей, да?

– Он самый… э-э… Людмила Петровна…

– Просто Людмила, – сказала Сенчина с напускной строгостью, – а то обижусь! Вы к Анатолию Семёновичу?

– К нему. Он – моя последняя надежда! – Сбивчиво и путано изложив цель своего